Валерий Коробов

В Боровом нового счетовода невзлюбили сразу, хоть он и был тише воды. Но когда человек никогда не снимает рубаху на людях и шарахается от фотоаппарата — тут даже неопытный участковый заподозрит неладное. А Игнат Савельевич был не просто опытным, он был бывшим опером с нюхом на беду. Он еще не знал, что в этом селе, пропахшем сиренью и дымом, чужое имя носит не только предатель, но и спаситель. И что его собственная жена, тихая Анна, окажется единственной, кто посмотрит на незнакомца без страха и злобы, разглядев за маской преступления настоящее искупление. Игнат Савельевич не любил запах сирени. Для всякого другого человека сирень была запахом детства, майского вечера, первой робкой любви. Для участкового из Борового сирень пахла мертвечиной. В сорок третьем, когда он, тогда еще оперуполномоченный уголовного розыска, вытаскивал из-под завала разбомбленного эшелона тела, вокруг цвела сирень. Белая, махровая, равнодушная. Ее сладкий, приторный дух мешался с гарью, и с тех пор Игнат Савел

Две недели истекли в субботу. Валентина знала это, потому что каждое утро, просыпаясь, первым делом загибала палец. Сначала их было десять — два полных кулачка. Потом семь. Потом три. А сегодня, в субботу, остался один — последний. Глава 1 Она лежала в темноте, глядя в потолок, и слушала, как за окном воет ветер. Мартовский ветер в Лысьве был особым — он не гулял, а метался, бился в стены, будто искал лазейку. Иногда ветер затихал на минуту-другую, и тогда становилось слышно, как в соседней комнате кашляет Виктор — надсадно, с присвистом, — и как Раиса что-то выговаривает дочерям, собирая их в баню. — Мам, — Павлик приоткрыл один глаз, — а мы пойдём сегодня к пруду? — Зачем к пруду? — Лебедей смотреть. Ты обещала. Валентина действительно обещала — ещё на прошлой неделе, когда лёд на пруду потемнел и у берега образовалась первая промоина. Кто-то из соседских мальчишек сказал Павлику, что весной на пруд прилетают лебеди. Мальчик поверил и теперь каждое утро спрашивал про лебедей. — Может

Медный таз упал с гвоздя ровно в половине шестого утра. Валентина вздрогнула всем телом и села на кровати, прижимая ладонь к груди. Сердце колотилось где-то у самого горла, а в голове ещё плавал обрывок сна — будто Алёша стоит на обледенелом тракте и машет ей рукой, а она кричит ему что-то про тормоза, про гололёд, но голос пропадает, как в вате. — Мам, ты чего? — Павлик завозился под одеялом, приподнял взлохмаченную голову. — Спи, сынок, спи. Таз сорвался. Она опустила босые ноги на холодный пол, поёжилась. От окна тянуло ледяным сквозняком — сколько ни затыкай щели ватой и старыми газетами, уральский февраль всё равно находил лазейку. За стёклами стояла та особенная зимняя тишина, какая бывает только в пять утра в заводском посёлке: ни станки ещё не загудели, ни машины не прогреваются, только где-то далеко, на путях, лязгнули буферами товарные вагоны. Таз лежал на полу вверх дном, и Валентина машинально отметила, что синие цветы на его боку совсем облупились. Она купила его перед сам

В ту ночь дождь шёл не переставая — тяжёлый, холодный, июньский. Ксения только-только уложила Алёшу и сидела у печки, глядя, как дрожит огонёк коптилки, когда в дверь постучали. Стук был негромкий, неуверенный — так стучит человек, который уже не надеется, что ему откроют. Она подумала: Нюра-почтальонша. Или ветер. Или кто-то обознался. Но когда распахнула дверь и увидела на пороге Ивана — живого, измождённого, чужого и родного одновременно, — земля ушла у неё из-под ног. Он стоял и смотрел на неё, а из глубины барака доносился плач ребёнка. Другого мужчины. И за эти несколько секунд молчания ей предстояло прожить всё: страх, стыд, надежду и вопрос, на который нет правильного ответа. Глава 1 Иван стоял на пороге, и капли дождя, срываясь с козырька крыши, падали ему на плечи, на спутанные, давно не стриженные волосы. Он не двигался. Смотрел на люльку, откуда доносился требовательный, захлёбывающийся плач, и молчал. Ксения застыла у стены, боясь пошевелиться. Ей казалось, что одно неверн

Запах гари въедался в волосы Ксении так, что она чувствовала его даже во сне. Едкий, сладковато-горький дух тлеющего торфа, смешанный с сыростью барачных стен и кислым запахом щей из общей кухни. В то утро она проснулась затемно, ещё до гудка, и долго лежала с открытыми глазами, слушая, как за фанерной перегородкой с присвистом дышит Елена Матвеевна. Июнь 1941-го только набирал силу, но по ночам от болот ещё тянуло промозглой стылостью. Ксения натянула старенькое одеяло до подбородка и повернулась на бок, разглядывая в сером полумраке спящего Ивана. Муж лежал на спине, запрокинув голову, и в расслабленных чертах лица угадывался тот мальчишка, за которого она вышла два года назад, — не мастер участка, не грозный бригадир, а просто Ваня, что дарил ей на Пасху веточки вербы и целовал в висок, когда думал, что никто не видит. Она потянулась к нему, чтобы провести ладонью по щеке, но замерла. Не хотелось будить. Последние дни Иван возвращался с полей затемно, злой и осунувшийся, ругал снабж

Когда в доме кончается хлеб, дети смотрят на тебя молча. Они не просят — они ждут. И этот ожидающий взгляд страшнее любого крика. Ульяна знала это чувство: мука заканчивалась, картошка перемерзала, а до весны ещё жить и жить. Но самое страшное было не это. Самое страшное случилось, когда заболела Зойка — та самая девчушка, которую она когда-то считала чужой. И ради которой теперь готова была идти через ночной лес, где воют волки, чтобы выменять лекарство у человека, о котором в посёлке говорили только шёпотом. Глава 1 Первое лето без взрослых выдалось голодным и душным, как предбанник перед дальней дорогой. Ульяна вставала затемно, ложилась затемно, а между этими двумя темнотами пролегала такая пропасть дел, что голова шла кругом. Огород кормил, но скудно. Картошка уродилась мелкая, в горох. Капусту побило гусеницей, сколько ни собирали её руками. Огурцы засолить удалось едва ли кадку. А есть хотели четверо, и Зойка требовала молока, которое покупная коза давала всё скупее — видно, ста

Она ждала его четыре года. Четыре долгих года, пока другие семьи уже оплакали пропавших без вести, а посёлок залечивал раны после страшного обвала на шахте. Ульяна верила, что отец вернётся — пусть израненный, пусть не такой, как прежде. Но она и представить не могла, что вместе с ним в их дом войдёт беда — тихая, коварная, которая страшнее любого завала. Потому что эта беда будет спать в соседней комнате, есть из одной миски и смотреть на неё глазами двенадцатилетней девчонки, которая уже научилась ненавидеть. Почтальонку Ульяна заприметила издалека, как только та показалась на взгорке у старой гари. Баба Глаша шла тяжело, по-утиному переваливаясь на разбитых подагрой ногах, но посох свой держала крепко, словно копье. Солнце клонилось к закату, и от сосен легли длинные, в сажень, тени. Девушка стояла на крыльце, приставив ладонь к глазам, и ноздри её раздувались — пахло смолой и нагретой за день корой. От лесопилки, что за оврагом, доносился надрывный визг пилорамы. Сегодня он казался