ЭТНОГЕНРИ

Анна Сергеевна работала в школе тридцать два года. Когда она пришла — молодая, с копной русых волос, с институтским дипломом и верой, что школа меняет мир, — в деревне ещё топили печи углём, а на завтрак детям давали стакан молока и кусок серого хлеба. С тех пор многое изменилось. Построили новую дорогу. Провели интернет. Молоко в буфете заменили на соки в коробочках. Но кое-что осталось прежним: дети. Маленькие, смешные, с вечно развязанными шнурками, с вечно забытыми дома тетрадками, с глазами, в которых помещалось всё — страх, радость, доверие, обида. Она любила их. Всех. Даже тех, кто орал на переменах и кидался бумажными шариками. Даже тех, кто не мог выучить таблицу умножения с пятого раза. Даже тех, от кого пахло немытым телом и подвальной сыростью. Особенно этих. За тридцать два года Анна Сергеевна научилась видеть то, что другие не замечали. Она знала, что Колька из третьего класса не хулиган, а просто голодный — дома четверо детей, мать одна, зарплата уборщицы в администрации

Степан Егорович Кынев жил один. Жена умерла давно — уже и забылось когда, годков двадцать минуло, а может, и больше. Сын был — Витька, Виктор Степанович, сорока двух лет от роду. Жил в той же деревне, через три улицы, в доме жены, даже не жены, а так — сожительницы, потому что расписываться Витька не захотел. Работать он тоже не хотел, если честно. Перебивался случайными шабашками: кому забор подлатать, кому дров наколоть, кому мусор вывезти. Но всё больше лежал на диване и ждал, когда подвернётся что-нибудь лёгкое и денежное. Не подверталось. К отцу Витька заходил редко. Раз в месяц, не чаще. Садился на кухне, пил чай, жаловался на жизнь. Что денег нет, что баба пилит, что страна не та, что начальники — ворьё. Степан Егорович слушал молча. Кивал. Подливал чай. А когда сын уходил — выдыхал и садился на крыльцо, смотрел на реку. Он не осуждал Витьку. Вернее, осуждал, конечно, но молча, про себя. Понимал: сам виноват. Сил на воспитание Степану не хватило. Жена болела, а он сам работал в

Алексей проснулся в четыре утра, как всегда. Будильник он не ставил — за двадцать лет под землёй организм сам выучил время. В четыре ноль-ноль открывались глаза. В четыре пятнадцать он уже стоял на кухне, пил чай с бутербродом и смотрел в тёмное окно. За окном была ноябрьская тьма — густая, вязкая, как дёготь. До рассвета ещё часов пять. Заполярный посёлок спал. Только в окнах шахтёрских домов горел свет — такие же, как он, собирались на смену. — Опять не разбудил, — сказала жена, появляясь в дверях. Заспанная, в тёплом халате, волосы растрёпаны. — Сколько раз просила. — Спи, Вер. Чего тебе вскакивать. — Привычка. Вера подошла, села напротив него за стол. Ей было сорок три — на четыре года младше Алексея. Когда-то она приехала в этот посёлок молоденькой медсестрой, встретила его — широкоплечего, с руками-лопатами, — и пропала. С тех пор двадцать два года вместе. Сын вырос, уехал в столицу республики, работал в строительной фирме. Дочь училась в медицинском. Дома — только они вдвоём. —

Елену Викторовну в деревне знали все. Не потому, что она была особенной. Наоборот — потому что была незаметной. Маленькая, сухонькая, в одном и том же сером пальто четвёртый сезон, с вечной хозяйственной сумкой через плечо. Идёт по улице — не оглядывается, не останавливается поболтать с соседками. Торопится. Всегда торопится. — Ленка-то, — говорили бабы у магазина, — совсем себя загнала. Лица на ней нет. — А что ты хочешь? Парень-то у неё — сам знаешь. Тридцать три года, а всё как дитя. Кто за ним присмотрит, если не она? Елена Викторовна этих разговоров не слышала. А если бы и услышала — ничего бы не ответила. Она вообще была неразговорчивая. Не потому что злая или гордая. Просто слова кончились. Все слова, которые у неё были, она потратила за тридцать лет — на сына, на врачей, на чиновников из собеса, на продавцов в ортопедическом салоне. Для соседских пересудов слов уже не осталось. Павлик родился в девяносто третьем. Трудные роды, гипоксия, детский церебральный паралич. Диагноз про

Анна Петровна потеряла мужа в марте. А сына — в ноябре. В один год. Муж, Иван, работал на лесопилке. Хороший был мужик: непьющий, работящий, руки золотые. Дом своими руками поставил — двадцать лет назад, когда ещё молодыми были, только поженились. Баню срубил, теплицу каждый год подновлял. В марте поехал в райцентр за поликарбонатом — старая плёнка на теплице прохудилась, надо было менять. Гололёд. Встречная фура на скользкой дороге вылетела на встречную полосу. Удар — лоб в лоб. Спасатели сказали: смерть мгновенная. Ивану было пятьдесят два. Анна осталась одна: дом, хозяйство, огород, сорок шесть лет. Вдова. Сын Костя учился в столице республики, на электрика. Хороший парень, спокойный, обстоятельный — в мать характером. Приезжал на выходные, помогал чем мог: то дров наколет, то забор подправит, то картошку выкопает. После гибели отца стал приезжать чаще — боялся за мать. «Мам, может, переедешь?» — спрашивал. «Куда?» — «Ко мне. Квартиру сниму. Вместе будем». — «Нет, Костя. У меня здес

Брат с сестрой не разговаривали одиннадцать лет. Не то чтобы они забыли друг о друге. Нет. Они помнили. Помнили так, как помнят занозу в пальце — вроде и зажило, а надавишь неловко, и снова саднит. Они жили в одном районе: брат в деревне, сестра в райцентре, двадцать минут на машине. Но за одиннадцать лет ни звонка, ни письма, ни весточки. Только через чужих людей — соседей, знакомых, дальних родственников — доходили обрывки: «У Галины муж заболел», «У Сергея сын женился». И всё. А началось всё из-за дома. Дом был хороший. Крепкий, просторный, пятистенок. Построил его ещё дед, Пётр Иванович, в тысяча девятьсот шестьдесят втором. Строил на совесть — брёвна подгонял так, что комар носа не подточит, фундамент заливал сам, с мужиками из колхоза. Дом стоял на высоком берегу реки, и с крыльца открывался такой вид, что дух захватывало: излучина, заливные луга, синяя полоска леса на горизонте. В этом доме выросли отец, потом — Сергей и Галина. Здесь пахло пирогами и свежеструганым деревом. Зде

Она не звонила матери два года. Нет — два года и три месяца. Последний разговор вышел скверный: кричали, бросали трубку, плакали в разных городах. Мать сказала что-то про «неблагодарную», она ответила что-то про «всю жизнь испортила», и с тех пор — тишина. Только эсэмэски по праздникам: «С Новым годом», «С днём рождения». Две галочки. Прочитано. И всё. Иногда — редко, по ночам, когда не спалось,

Маргариту Сергеевну боялись все. Ученики вжимали головы в плечи, когда она проходила по коридору. Учителя поправляли галстуки и одёргивали пиджаки. Даже директор школы, Виктор Павлович, грузный мужчина с одышкой, при ней говорил тише обычного. Она была как грозовая туча — серая, прямая, бесшумно вплывающая в класс и так же бесшумно выплывающая. И после её ухода всегда оставался холодок. Завучем

Стёпа сидел на бревне у реки и строгал ножом деревяшку. Бревно было старое, замшелое, выброшенное на берег ещё в прошлогодний паводок. А деревяшка была непонятная — не то корень, не то сучок, не то просто щепка. Но в руках Стёпы она оживала. Нож двигался быстро, точно, и из-под лезвия летели тонкие, почти прозрачные стружки. Они падали на траву, как лепестки каких-то невиданных цветов. Со стороны деревни шли мальчишки. Человек пять. Увидели Стёпу — и заулюлюкали: — Стёпка-дурак! Стёпка-дурак! Чего строгаешь? Опять палочку в палочку превращаешь? Самый бойкий — конопатый рыжий Пашка — подобрал с земли камешек и кинул. Камешек чиркнул Стёпу по плечу. Стёпа поднял голову, посмотрел на мальчишек. Он не нахмурился, не закричал. Он улыбнулся — тихо, рассеянно, будто видел перед собой не обидчиков, а что-то далёкое и светлое. И снова опустил голову к своей деревяшке. Мальчишки покричали ещё немного, но без ответа стало скучно, и они убежали. Стёпа строгал дальше. Ему было сорок три года. Он жи