Вероника Петровна

— Всё. Хватит. Продаём дачу. Галина Петровна поставила кружку на стол так, что чай выплеснулся на клеёнку. Дочь стояла в дверях кухни — руки в боки, губы поджаты, как перед атакой. — Ты вообще слышишь, что говоришь? — Галина не повернулась. Смотрела в окно, где за яблоней мотался на ветру старый рукомойник. — Слышу. И говорю абсолютно серьёзно. Нам нужны деньги на ипотеку, мама. Мы с Серёжей уже всё решили. — Вы решили. — Мать наконец развернулась. — Вы с Серёжей, значит, решили. А меня спросить? — Ты же всё равно туда не ездишь! — Это не твоё дело — езжу я или нет! Ирина вошла в кухню, отодвинула табурет, села. Говорила спокойно, как с ребёнком, — и это было хуже всего. — Мам. Дача стоит без дела три года. Крыша течёт. Забор повалился. Соседи уже два раза звонили — там бомжи ночевали прошлым летом. Что в этом хорошего? — Там твой дед эту дачу строил. Своими руками. Каждую доску. — Я знаю. — Не знаешь ты ничего! — Галина взяла тряпку, вытерла разлитый чай. — Он на субботниках горбатил

— Значит, пустила в дом чужого мужика, а про меня забыла? — Костя швырнул рюкзак в угол прихожей. — Ясно всё с тобой. Вера Николаевна не успела даже закрыть дверь. Сын стоял посреди коридора — двадцать три года, а глаза как у подростка, которого обидели на переменке. Под мышкой мятый пакет с вещами. Значит, опять поссорился с Ленкой. — Поздоровался бы для начала. — Здрасьте. — Костя дёрнул плечом. — Где он? — На кухне. Ужинает. — Ужинает. — Сын скривился, словно это слово было кислым. — В моём доме. За моим столом. — Костя. — Что — Костя? Ты три года как с папой развелась, год этого... Геннадия знаешь, и сразу — живи у нас? Так что ли? Вера Николаевна отвела взгляд. На вешалке рядом с её пальто висела мужская куртка — тёмно-синяя, с потёртым воротником. Геннадий повесил её крайней, аккуратно, не теснясь. Три недели, как переехал. Три недели Костя не приходил. — Он хороший человек. — Мне без разницы, какой он человек. — Костя прошёл в коридор, заглянул на кухню — и тут же отступил наза

— Это что такое?! — Тамара Николаевна швырнула на стол распечатанный лист. — Ты мне в глаза смотри, Витя. В глаза! Муж поднял взгляд от тарелки. Медленно. Как всегда — будто каждое движение стоило ему усилий. — Что случилось? — Что случилось! — она передразнила его интонацию, глухую, сонную. — Билеты случились! Три пересадки, Витя. Три! Нижний, потом Киров, потом ещё Пермь — и только потом к маме. Ты нормальный? Я же не молодая, в плацкарте трястись сутки с пересадками! — Тамара, прямых не было. — Не было или не искал? Он снова уткнулся в тарелку. — Искал. — Ага. Как всегда искал. Полминуты на сайте — и готово, нашёл. — Она сложила руки на груди, потом вспомнила, что руки надо куда-то деть, и начала вытирать уже сухую столешницу. — Витенька, я еду к матери, которой семьдесят восемь лет. Она не звонит по пустякам. Раз позвонила — значит, плохо ей. А ты мне три пересадки на жд нарисовал, как будто я на экскурсию собралась. — Скоростной через Москву стоит шесть тысяч. — Шесть тысяч! — Да

— Так, Вероника, ты мне объясни одну вещь. — Инна Сергеевна поставила тарелку с пельменями на стол так, что бульон плеснул на скатерть. — Ты кому это сказала, что я в молодости была «так себе»? Вероника подняла взгляд от телефона. — Мам, я не так говорила. — «Не так»! — Инна Сергеевна опустилась на стул напротив. — Алка мне вчера весь вечер перемывала косточки. Говорит, сноха твоя рассказывала, что ты смолоду была серенькая. Серенькая! Я — серенькая! — Я сказала, что у тебя была скромная внешность. Это комплимент почти. — Почти! — Инна Сергеевна ткнула пальцем в воздух. — Ты слышишь себя? Скромная внешность у мышей бывает. А я, между прочим, на заводе три года была первой красавицей цеха. Три года подряд! Антон, её сын и муж Вероники, тихо взял пельмень и начал жевать, не поднимая головы. — Ты чего молчишь? — Инна Сергеевна повернулась к нему. — Твоя жена мою репутацию топчет, а ты пельмени лопаешь? — Мам, вы обе правы. — Обе правы! Гений дипломатии нашёлся. — Она встала, прошла к буф

— Мне сюда не залезть, — сказала женщина, и в её голосе не было ни жалобы, ни вопроса. Просто констатация факта, как если бы она сказала: на улице дождь. Купе было как купе. Четыре полки, узкий проход, окно в мелких царапинах. Поезд Москва — Самара стоял у перрона ещё двадцать минут, но народ уже набился, запихивал баулы под нижние полки, гремел, переругивался. Женщина с билетом на верхнее место стояла в проходе и смотрела на полку с таким выражением, будто та была её личным врагом. Ей было пятьдесят шесть. Крепкая, но не молодая. Коленей она берегла, это было видно по тому, как она поднималась по ступеням вагона — медленно, держась за поручень обеими руками. — Простите, — сказала она, обращаясь к купе в целом. В купе сидели трое. На нижней полке у окна — мужчина лет сорока, в деловой рубашке, уже раскрывший ноутбук. На нижней у двери — девица лет двадцати пяти, с наушниками на шее и таким видом, будто весь вагон был ей должен. И у окна, прямо под той самой верхней полкой, — парень ле

— Мам, ну это уже смешно! — Ирина поставила пакеты на стол с таким грохотом, словно объявляла войну. — Двадцать первый век на дворе, а у тебя трубка, как у вахтёрши в советском НИИ! Валентина Григорьевна не обернулась. Домывала тарелку, медленно, с нажимом — будто та чем-то провинилась. — Здравствуй, Ирочка. С дороги руки помой. — Мам! — Руки. Помой. Ирина фыркнула, но прошла к раковине. Костя тихо поставил в угол большую коробку и сразу стал изучать обои — знакомое его занятие при определённом градусе напряжения. — Мы тебе смартфон привезли, — сказала Ирина, вытирая руки о полотенце с петухами. — Хороший. Костя выбирал. — Зря. — Как — зря?! Там видеосвязь, там карты, там... — Зря потратились, я говорю. Валентина Григорьевна наконец обернулась. Вытерла руки о передник, прошла к столу, заглянула в пакет — там лежал йогурт, батон и конфеты «Птичье молоко». Конфеты она отложила в сторону молча. — Мой телефон работает, — сказала она. — Звонит, когда надо. Отвечает, когда надо. — Он кнопоч

— Слушай, а ты не находишь, что мы с Романом тоже заслужили отдых? — Тамара поставила чашку на стол так, что чай плеснул на скатерть. — Всё-таки родители, не чужие люди. Наташа замерла у плиты. Медленно повернулась. — Подождите. Вы серьёзно? — А что такого? — Тамара пожала плечами, будто речь шла о просьбе передать соль. — Вы летите на Бали. Там жара, море, всё включено. Взяли бы и нас. Места в самолёте не убудет. — Тамара Витальевна, это наш медовый месяц. — Ну и что? — В дверях появился Роман, отец Кирилла, с газетой под мышкой. — Медовый месяц — это не повод забывать о семье. Мы три года к морю не ездили. Спина у меня, ты знаешь. Наташа посмотрела на мужа. Кирилл стоял у окна и старательно изучал двор. — Кирилл. — Ну, Наташ… — он не обернулся. — Кирилл, они предлагают поехать с нами в медовый месяц. — Я слышу. — И? Он наконец повернулся. На лице было то выражение, которое Наташа уже успела выучить за год совместной жизни: виноватый прищур, опущенные углы рта, готовность к любому ре

— Вика, ты снова влезла в мой рецепт?! Галина Степановна стояла посреди кухни с открытой банкой в руках. Рассол капал на линолеум. Лицо — красное, как помидор с грядки. — Мама, я просто добавила чеснока. Чуть-чуть. — Чуть-чуть! — Банка грохнула на стол. — Там полголовки! Это не малосольный огурец, это чесночная бомба! Твой отец к вечеру нас обеих ненавидеть будет! Вика вытерла руки о передник и отвернулась к окну. За стеклом — дача, грядки, смородина у забора. Лепота. Только мама умеет превратить дачный июль в районный суд. — Мам, у тебя самой чеснока всегда было — завались. Помнишь, как ты бабе Зине огурцы возила? Она говорила — не огурцы, а чесночный яд. — Баба Зина была неблагодарная! — Галина Степановна ткнула пальцем в воздух. — И ты в неё пошла. Вылитая. — В смысле — неблагодарная?! — В прямом. Я тебе всё лето на даче, грядки, огурцы, засолка — а ты мой рецепт портишь. Ещё и огрызаешься! Вика достала из холодильника кувшин с компотом. Налила. Не предложила маме. — Я ничего не по

— Это что, шутка такая?! — Зинаида Петровна застыла в проходе вагона, упираясь взглядом в билет, потом в полку, потом снова в билет. — Боковушка?! Нижняя боковушка?! Марина сунула свой рюкзак под сиденье и не обернулась. — Зинаида Петровна, другого не было. Брала за три дня до отъезда. — За три дня! — свекровь произнесла это так, словно невестка специально тянула до последнего, чтобы насолить. — А купе? Купе всё разобрали, да? — Всё. — А плацкарт боковой — не всё? — Не всё. Зинаида Петровна тяжело опустила сумку на пол — большую, клетчатую, из тех, что в народе зовут «баулом челнока». Внутри что-то звякнуло. Марина покосилась: наверняка банки. Свекровь ехала к сыну в Самару и везла заготовки — огурцы, помидоры, варенье из крыжовника. Везла, потому что «в магазинах одна химия, а Серёжа должен есть нормальное». Серёжа, муж Марины, уже три месяца жил в командировке. И Марина везла мать к нему. Потому что так решила Зинаида Петровна. Сама. — Ты садись пока, — сказала Марина. — Поезд троне

— Это что такое?! — Нина Васильевна вышла на крыльцо и замерла. — Люди добрые, вы что, совсем головой тронулись?! Посреди её огорода стоял мангал. Не маленький, не скромный — здоровенная чёрная бочка на колёсах, из которой валил сизый дым. Рядом с ней топтался зять Костя в фартуке с надписью «Шеф-повар», а вокруг него, как воробьи, скакали двое его дружков с банками пива. — Нинааа Васильна, добрый день! — Костя помахал щипцами. — Мы тут решили шашлычок… — Какой шашлычок?! — Она сошла с крыльца. — У меня тут клубника посажена! Вы на клубнику встали! — Да где встали-то, вот же, сбоку… — Сбоку! — Нина Васильевна прошла мимо него, присела, потыкала пальцем в землю. — Вот это что? Это росток! Понял? Рос-ток! А вот это? Тоже росток! А колесо твоей бандуры прямо на грядке! Костя посмотрел вниз. Поморщился. — Нина Васильна, ну один росток, делов-то… — Делов-то! — передразнила она. — Я эту клубнику с весны выхаживала! Я её поливала, полола, удобряла! А ты её колесом! Из дома выбежала дочь Лари