Валерий Коробов

Две недели истекли в субботу. Валентина знала это, потому что каждое утро, просыпаясь, первым делом загибала палец. Сначала их было десять — два полных кулачка. Потом семь. Потом три. А сегодня, в субботу, остался один — последний. Глава 1 Она лежала в темноте, глядя в потолок, и слушала, как за окном воет ветер. Мартовский ветер в Лысьве был особым — он не гулял, а метался, бился в стены, будто искал лазейку. Иногда ветер затихал на минуту-другую, и тогда становилось слышно, как в соседней комнате кашляет Виктор — надсадно, с присвистом, — и как Раиса что-то выговаривает дочерям, собирая их в баню. — Мам, — Павлик приоткрыл один глаз, — а мы пойдём сегодня к пруду? — Зачем к пруду? — Лебедей смотреть. Ты обещала. Валентина действительно обещала — ещё на прошлой неделе, когда лёд на пруду потемнел и у берега образовалась первая промоина. Кто-то из соседских мальчишек сказал Павлику, что весной на пруд прилетают лебеди. Мальчик поверил и теперь каждое утро спрашивал про лебедей. — Может

Медный таз упал с гвоздя ровно в половине шестого утра. Валентина вздрогнула всем телом и села на кровати, прижимая ладонь к груди. Сердце колотилось где-то у самого горла, а в голове ещё плавал обрывок сна — будто Алёша стоит на обледенелом тракте и машет ей рукой, а она кричит ему что-то про тормоза, про гололёд, но голос пропадает, как в вате. — Мам, ты чего? — Павлик завозился под одеялом, приподнял взлохмаченную голову. — Спи, сынок, спи. Таз сорвался. Она опустила босые ноги на холодный пол, поёжилась. От окна тянуло ледяным сквозняком — сколько ни затыкай щели ватой и старыми газетами, уральский февраль всё равно находил лазейку. За стёклами стояла та особенная зимняя тишина, какая бывает только в пять утра в заводском посёлке: ни станки ещё не загудели, ни машины не прогреваются, только где-то далеко, на путях, лязгнули буферами товарные вагоны. Таз лежал на полу вверх дном, и Валентина машинально отметила, что синие цветы на его боку совсем облупились. Она купила его перед сам

В ту ночь дождь шёл не переставая — тяжёлый, холодный, июньский. Ксения только-только уложила Алёшу и сидела у печки, глядя, как дрожит огонёк коптилки, когда в дверь постучали. Стук был негромкий, неуверенный — так стучит человек, который уже не надеется, что ему откроют. Она подумала: Нюра-почтальонша. Или ветер. Или кто-то обознался. Но когда распахнула дверь и увидела на пороге Ивана — живого, измождённого, чужого и родного одновременно, — земля ушла у неё из-под ног. Он стоял и смотрел на неё, а из глубины барака доносился плач ребёнка. Другого мужчины. И за эти несколько секунд молчания ей предстояло прожить всё: страх, стыд, надежду и вопрос, на который нет правильного ответа. Глава 1 Иван стоял на пороге, и капли дождя, срываясь с козырька крыши, падали ему на плечи, на спутанные, давно не стриженные волосы. Он не двигался. Смотрел на люльку, откуда доносился требовательный, захлёбывающийся плач, и молчал. Ксения застыла у стены, боясь пошевелиться. Ей казалось, что одно неверн

Запах гари въедался в волосы Ксении так, что она чувствовала его даже во сне. Едкий, сладковато-горький дух тлеющего торфа, смешанный с сыростью барачных стен и кислым запахом щей из общей кухни. В то утро она проснулась затемно, ещё до гудка, и долго лежала с открытыми глазами, слушая, как за фанерной перегородкой с присвистом дышит Елена Матвеевна. Июнь 1941-го только набирал силу, но по ночам от болот ещё тянуло промозглой стылостью. Ксения натянула старенькое одеяло до подбородка и повернулась на бок, разглядывая в сером полумраке спящего Ивана. Муж лежал на спине, запрокинув голову, и в расслабленных чертах лица угадывался тот мальчишка, за которого она вышла два года назад, — не мастер участка, не грозный бригадир, а просто Ваня, что дарил ей на Пасху веточки вербы и целовал в висок, когда думал, что никто не видит. Она потянулась к нему, чтобы провести ладонью по щеке, но замерла. Не хотелось будить. Последние дни Иван возвращался с полей затемно, злой и осунувшийся, ругал снабж

Когда в доме кончается хлеб, дети смотрят на тебя молча. Они не просят — они ждут. И этот ожидающий взгляд страшнее любого крика. Ульяна знала это чувство: мука заканчивалась, картошка перемерзала, а до весны ещё жить и жить. Но самое страшное было не это. Самое страшное случилось, когда заболела Зойка — та самая девчушка, которую она когда-то считала чужой. И ради которой теперь готова была идти через ночной лес, где воют волки, чтобы выменять лекарство у человека, о котором в посёлке говорили только шёпотом. Глава 1 Первое лето без взрослых выдалось голодным и душным, как предбанник перед дальней дорогой. Ульяна вставала затемно, ложилась затемно, а между этими двумя темнотами пролегала такая пропасть дел, что голова шла кругом. Огород кормил, но скудно. Картошка уродилась мелкая, в горох. Капусту побило гусеницей, сколько ни собирали её руками. Огурцы засолить удалось едва ли кадку. А есть хотели четверо, и Зойка требовала молока, которое покупная коза давала всё скупее — видно, ста

Она ждала его четыре года. Четыре долгих года, пока другие семьи уже оплакали пропавших без вести, а посёлок залечивал раны после страшного обвала на шахте. Ульяна верила, что отец вернётся — пусть израненный, пусть не такой, как прежде. Но она и представить не могла, что вместе с ним в их дом войдёт беда — тихая, коварная, которая страшнее любого завала. Потому что эта беда будет спать в соседней комнате, есть из одной миски и смотреть на неё глазами двенадцатилетней девчонки, которая уже научилась ненавидеть. Почтальонку Ульяна заприметила издалека, как только та показалась на взгорке у старой гари. Баба Глаша шла тяжело, по-утиному переваливаясь на разбитых подагрой ногах, но посох свой держала крепко, словно копье. Солнце клонилось к закату, и от сосен легли длинные, в сажень, тени. Девушка стояла на крыльце, приставив ладонь к глазам, и ноздри её раздувались — пахло смолой и нагретой за день корой. От лесопилки, что за оврагом, доносился надрывный визг пилорамы. Сегодня он казался

Невестка в доме — что уголёк в ладони: и согреть может, и обжечь до самого локтя. Арина Прохоровна знала это не понаслышке, когда в первое воскресное утро после свадьбы выглянула в окошко и увидела, как Даша, её новая сноха, вешает на верёвку стираное бельё — ловко, споро, будто век тут жила. И не понять было, то ли радоваться такой хозяйке, то ли опасаться: уж больно гордо голову держит, уж больно прямо смотрит. Так смотрят не жёны, а соперницы. Глава 1 Даша пришла в воскресенье, как договаривались. Арина готовилась к этому дню, как к бою. С утра замесила тесто на пироги — не потому, что хотела угодить гостье, а чтобы соблюсти обычай, не ударить лицом в грязь. Достала из сундука чистую скатерть, вышитую ещё в девичестве, застелила стол. Бабушка Евдокия молча наблюдала за этими приготовлениями, сидя на своём обычном месте у печи, и только один раз подала голос: — Ты, Арина, лицо-то попроще сделай. А то глядишь волчицей — она ж девка молодая, напугается. — Ничего, — отрезала Арина. — Не