Судьба Человека (истории из жизни)

Сватовство на Рождество - Хозяйка! Хзяюшка! Дома? Не?... Седой, грузный старик, потоптавшись около обветшавшей калитки, облаянный Надюхиным Шариком, недовольно крякнул и направился восвояси. - И чего меня понесло, вот дурень, – шептал он себе под нос, – эээйх, – он разочарованно махнул рукой, – и есть дурень! - Василич! Стой! Тута я, тута! Заходь, не мешкайся! Губы дедка, спрятанные под лохматыми рыжеватыми усами расплылись в довольной улыбке. - Надюха, здорова! - И тебе не хворать! Заходи, милок. А то как же... Праздник какой... А ни одна душенька пославить не зашла. Раньше – то помнишь, от детей отбою нету. Все конфеты повыносят. А теперя... Горюшко, - она ненадолго замолкла, сбросила старенькую фуфайку, – ну, давай... Не забыл ишшо? - С неба Ангел к нам спустился, и сказал: «Христос родился!» Мы пришли Христа прославить и вас с Рождеством поздравить! Дедок приосанился и громким басом запел знакомую с детских лет молитву: «Рождество Твое Христе Боже наш, возсия мирови свет разума: в нем бо звездам служащии, звездою учахуся, Тебе кланятися Солнцу правды, и Тебе ведети с высоты Востока: Господи слава Тебе!»... Баба Надя умиленно улыбалась, почти с благоговением уставившись на незванного гостя. Она подалась всем телом вперёд, сложив руки крестообразно на груди, будто готовилась принять святое причастие. - Хуух, порадовал, Ванюша... Какой же ты молодец! А то... Сижу тута, как эта... Не зайдет никто... - А твои то где, внуки, дочка? - Дак уехали же, в какую то Домбаю, что ль. На лыжах кататься. А я вот... Ты проходи теперя, попотчую тебя. У меня такие щи нынче... Наваристые... - Неудобно как то... - Да Бог с тобой. Неудобно ему. Иван скинул старомодный, видавший виды тулуп и огромные, утопленные в резиновые галоши валенки. - Садись тута, - Надежда указала на табуретку, - а хочешь, вон, на диване удобно будет. - Дедок кивнул и присел на табурет - А может и стопочку поднесёщь? - А и поднесу, че же не поднесть... На столе мигом оказались тарелки с нехитрыми угощениями бабы Нади – наваристые щи, порезанное меленько, чтобы было удобно жевать стариковскими зубами, сальцо с острой горчичкой, жаренная картошечка, солёные огурцы и помидоры, квашенная капустка и ароматный пирог из сушеной кураги с яблоками... Дедок жадно принялся за старушкины разносолы. Наконец, насытившийся и немного осоловевший от бабкиной ядрёной самогонки, дед вытер губы широкой, натруженной ладонью и принялся за задуманное... - Слышь, Надюх, я вдовый, и ты тоже - дядька Иван прищурил левый глаз и скривил губы. Вот... Значится, Надежда... Я тута подумал... - Боженьки мои - охнула бабка, - и чё ты тама надумал? Надюха нервно теребила в руках вилку, уставившись на соседа в ожидании... Дед пригладил слегка поредевшие, особенно в области макушки, спутавшиеся, давненько не видавшие расчески и ножниц кудлы. - Надь, я тебе как перед Богом. Правду скажу... Я, конечно понимаю, что жизня то нас потрепала маненько... Вооот... Богатства я тоже... Это... Не нажил... Да и ты тоже... И я один, и ты... Одна осталася... Он подбирал слова, покашливал, озирался по сторонам. Потом продолжил, упорно глядя не на предмет своих мечтаний, а почему-то на её жирного рыжего котяру, который мирно спал рядом с печкой, на старом, связанном из разноцветных тряпочек, коврике. - Вот... Помогать значит буду тебе, чем смогу. Да и в огороде сподручней вдвоём управляться. Он прервался ненадолго. Налил себе полную стопку огненной жидкости, хлебнул залпом. – А уж кухарить ты, Надюх будешь, не обессудь. Тем более это... Ты вкусно готовишь. Этого у тебя не отнимешь... - Василич, ты чего это? Сдурел что ль? Совсем? - Ты, Надя, погоди... Я и пенсию тебе всю до копеечки отдавать буду... Тётка Надя распрямила нахмуренные брови и проговорила уже мягче: «От, вы все мужики такие... Не успел, значится, Таечку свою схоронить, как вона, женихается, видал, а»... - Да ладно тебе, Надь... Правду сказать, – Иван стер рукавом капельки пота со лба, - я ведь, Надюх, ещё с молодости на тебя заглядывался... - Помню... Как же... Был бы пошустрей тогда то, глядишь, и жизнь по-другому сложилась бы... Её речь прервал заливистый лай Шарика и голос другой соседки. - Надя! Надя, дома? Та вышла на крыльцо. - Тута, как же! Заходи, Лидуся, заходи! Пошли в хату, тама Василич свататься как раз явился! Она шутливо схватила старую подружку под ручку и увлекла за собой в дом. - А как же... Я же пославить же... - А ты пославь, пославь! - Птичка летела, на веточку села, с веточки на веточку, дайте мне конфеточку! - Во! Вот тебе конфеточки! Раздевайся, садись. Отпразднуем... Рождество Христово!!! Жених немного стушевался. Помолчал. Потом, набрав в грудь побольше воздуха, выпалил: «И сватовство, да Надюх?» - И сватовство... А чего же... Надо подумать... А на улице, лохматый Шарик, радостно повиливая хвостом, словно почуяв настроение хозяйки, в ожидании щедрого угощения, ловил своей зубастой пастью мягкие снежинки, которые всё сыпались и сыпались из затянутых белой пеленой небес... Автор: Мама Лора

Поиграем?

#интерактив

Всё происходит так, как должно Ноябрь стоял сырой, тяжёлый. Утром я проснулась от того, что спина не разгибалась. Лежала на печи, смотрела в потолок и думала: встать бы. Чугунок с водой стоит на полу, поднять его теперь целое дело. Раньше я одной рукой его на шесток ставила, а теперь вот лежу и жду, пока тело послушается. Сын Степан ушёл засветло. В колхозе работы хватает, хоть и ноябрь. Вернётся к вечеру, поест молча, ляжет. Так каждый день. Уже лет пять так — с тех пор, как я совсем сдавать стала. Ему тридцать три. Мужик в самой силе. А живёт со старухой, будто и нет у него своей жизни. Я села на край печи, спустила ноги. Холодно. Пол каменный от сырости. Накинула шаль, стянула платок потуже на лбу. Привычка такая — сначала платок, потом всё остальное. Дом стоял тихий. Пустой стол у окна, лавка без никого, печь остывшая. Когда-то за этим столом сидели вчетвером: муж, я, Стёпа и его сестра Марья. Марья вышла замуж ещё до Великой Отечественной, уехала под Калугу. А Степан вот — здесь. Со мной. Как я и хотела. *** Нюра появилась в тридцать шестом году. Сыну было восемнадцать, мне — тридцать восемь. Муж ещё был с нами, но всё больше болел, работал через силу. Хозяйство держалось на мне. Я сразу её разглядела — эту Нюру. Ходила мимо нашего двора, платочек беленький, глаза большие. На Степана смотрела так, будто уже своим считала. Один раз я вышла к воротам, когда она опять мимо шла. — Чего ходишь? — спросила прямо. Она остановилась, покраснела. — Так я к колодцу, тётя Евдокия. — Колодец в другой стороне. Она промолчала. Стояла, переминалась с ноги на ногу. Я смотрела на неё и видела всё наперёд: выйдет за Стёпу, заберёт его в свой дом, а я тут останусь одна с больным мужем. Кто мне поможет? Кто дров наколет? Кто воды принесёт? — Иди, Нюра, — сказала я. — Нечего тебе тут ходить. Степан при мне будет. Она ушла. Больше не появлялась. Вечером сын пришёл с поля, сел за стол. Я поставила перед ним миску с кашей. — Мам, — начал он, — Нюра говорит, ты её прогнала. Я поставила кружку на стол, села напротив. — А ты что хотел? Чтоб она тебя забрала? А мы с отцом как? Он опустил глаза. — Да я просто спросил. — Нечего спрашивать. Ты мне нужен здесь. Без тебя мы не справимся. Он кивнул. Доел кашу молча. Больше про Нюру не заговаривал. Она через год вышла замуж за парня из соседней деревни. Родила троих. Я иногда слышала, как бабы на колодце обсуждают — мол, хорошо живут, крепко. А я думала: и правильно. Не нашего она поля ягода. Степану другая нужна. Потом. Когда время придёт. *** Клавдия пришла в сороковом. Сыну было двадцать два. Муж мой к тому времени совсем слёг, последние месяцы лежал, почти не вставал. Я крутилась одна — и по дому, и в колхозе, и за больным ходила. Степан помогал, но он же мужик, ему в поле надо. Клавдия работала в сельсовете, писарем. Грамотная, аккуратная. Приходила к нам с бумагами — то справку какую оформить, то учёт переписать. И всё на Стёпку поглядывала. Один раз я застала их в сенях. Стояли близко, разговаривали тихо. Девчушка смеялась — легко так, звонко. Сын улыбался, и я вдруг увидела, какой он молодой ещё. Какой живой. Сердце у меня ёкнуло. Не от радости. Я вышла в сени, будто по делу. — Клавдия, бумаги готовы? Она обернулась, кивнула. — Да, Евдокия Петровна. Вот, занесла. — Хорошо. Иди тогда. Стёпа, отцу воды надо. Он послушно ушёл в дом. Клава стояла у двери, смотрела на меня. — Я вот что хотела сказать... — начала она. — Не надо, — перебила я. — Я знаю, что ты хотела сказать. И отвечу сразу: нет. Она помолчала. — Я ведь ничего плохого не хочу. Степан хороший человек. Мы бы... — Вы бы уехали в райцентр. Ты там работаешь, там и жить будете. А я тут с мужем почти ушедшим останусь одна. Так? Она опустила глаза. — Я думала, может, мы бы здесь... — Здесь вам делать нечего. Дом маленький. Хозяйство на мне. Мне помощь нужна, а не лишний рот. Клавдия молчала. Потом кивнула и ушла. Сын вечером ничего не спросил. Может, и хотел, но не решился. Я видела, как он смотрел в окно — долго, задумчиво. Но промолчал. Муж ушёл в начале сорок первого года. А летом началась Великая Отечественная. *** Степана забрали в августе. Я осталась одна. Четыре года жила одна — без мужа, без сына, без никого. Соседи помогали, когда могли. Я работала в колхозе, пока ноги носили. Ждала. Письма приходили редко. Сын писал коротко: жив, здоров, бьёмся. Я целовала эти письма и прятала под матрас. Каждое утро вставала с одной мыслью: только бы вернулся. Только бы здоровенький. Он вернулся осенью сорок пятого. Худой, седой на висках, с негнущейся рукой. Мой... мой мальчик. Я плакала у него на груди, а он стоял молча, гладил меня по голове. — Вернулся, мам, — сказал тихо. — Домой вернулся. *** Валентина появилась через год, осенью сорок шестого. Ей было двадцать пять, вдова — муж ушёл навсегда. Работала в нашем колхозе, на ферме. Красивая была — тёмные глаза, коса до пояса. И смотрела на Стёпку так, как когда-то Нюра смотрела. Сыну было двадцать восемь. Пора бы уже, думали все в деревне. Пора семью заводить, детей растить. Всё закончилось, жизнь продолжалась. Я видела, как они разговаривают у правления. Как Степан несёт ей вёдра с водой. Как она смеётся — тихо, почти виновато, будто стесняется своего смеха. Один раз Валентина пришла к нам. Принесла молока — у неё корова была, хорошая, молочная. — Евдокия Петровна, вот, возьмите. Свежее, утрешнее. Я взяла крынку, поставила на стол. — Спасибо, Валентина. Добрая ты. Она стояла у порога, не уходила. Сын был в поле, мы с ней были одни. — Я вот что хотела сказать... — начала она. — Знаю, — ответила я. — Про Степана хотела. Она кивнула. — Я понимаю, что вам тяжело одной. Но я бы помогала. Мы бы вместе... — Вместе? — я посмотрела на неё прямо. — Ты, значит, хозяйкой станешь, а я — старухой в углу? Так? — Нет, что вы... — Я этот дом тридцать лет держу. Своими руками держу. Мужа пережила, сына ждала. А теперь ты придёшь и будешь тут распоряжаться? Валентина побледнела. — Я не хочу распоряжаться. Я просто... — Ты просто молодая и думаешь, что всё просто. А я старая и знаю, как оно бывает. Сначала «вместе», потом «отдельно», а потом меня вообще не станет в его жизни. Я подошла к ней близко. Она была выше меня на голову, но сжалась, будто маленькая. — Слушай меня, Валентина. Степан — мой сын. Он при мне будет. Так было, так и останется. Ты молодая, найдёшь себе другого. А мне он нужен здесь. Она молчала. — Иди, — сказала я. — И молока больше не носи. Не нужно. Валентина ушла. Я смотрела ей вслед через окно. Шла медленно, опустив голову. Ни разу не обернулась. Вечером Стёпа вернулся с поля. Сел за стол, стал есть. Я смотрела на него и ждала. — Валентина приходила? — спросил он, не поднимая глаз. — Приходила. — И что? — Молока принесла. Я сказала, чтоб больше не носила. Он помолчал. Доел кашу. Встал, подошёл к окну. — Мам... — начал он. — Что? — Ничего. Он ушёл во двор. Я слышала, как стукнула дверь. Потом — тишина. Валентина через год вышла замуж за бригадира из соседнего колхоза. Уехала к нему. Говорили, хорошо живут, дети есть. А сын остался со мной. Через года. Пять лет прошло. Стёпка работал в колхозе, приходил поздно, ложился рано. Мы почти не разговаривали — да и о чём говорить? Всё сказано давно, всё решено. Он при мне, как я и хотела. Только вот здоровье моё стало сдавать. Сначала спина, потом руки. Теперь я с трудом поднимала ведро с водой. Сын носит, когда успевает. Но он же не всегда дома. А когда дома — молчит. Сидит у печи, смотрит в огонь. Иногда мне кажется, что он вообще забыл, как разговаривать. Разучился за эти годы. Я сижу напротив и тоже молчу. Тихо. Пусто. Никого, кроме нас двоих. *** Дарья пришла в обед. Соседка, вдова, как и я. Только у неё дети есть — сын в армии, дочь в райцентре, внуки приезжают на лето. Принесла хлеба — у неё получается лучше, чем у меня. Руки уже не те, тесто не слушается. Сели за стол. Я налила кипятку, она достала хлеб. — Как ты, Дуня? — спросила она. — Живу, — ответила я. — Стёпа как? — Работает. Дарья помолчала. Отломила кусок хлеба, пожевала. — Я вот что хочу сказать, Дуня. Ты не обижайся. Я посмотрела на неё. — Говори. — Сыну тридцать три. Мужик здоровый, работящий. А живёт с матерью, как малой. Ни жены, ни детей, ни радости. Это ж неправильно, Дуня. Я поджала губы. — А что мне делать было? Одной оставаться? — А теперь ты одна и есть, — сказала Дарья прямо. — Одна, Дуня. Стёпа рядом, а ты всё равно одна. Потому что он не с тобой живёт — он при тебе. Как привязанный. А это разное. Я молчала. Руки на столе лежали, и я видела, какие они стали — тонкие, в пятнах, слабые. Не те руки, которыми я когда-то хозяйство держала. — Ты ж сама всех отвадила, — продолжила Дарья. — Нюру помнишь? Клавдию? Валентину? Хорошие бабы были, любая бы за ним пошла. А ты не пустила. — Мне помощь нужна была, — сказала я глухо. — А теперь что? Теперь он один, и ты одна. Вот и вся помощь. Она встала, взяла платок. — Не со зла говорю, Дуня. С правдой. Ты всю жизнь его при себе держала, а теперь держать нечего. Он и не знает, как по-другому жить. Ты его таким вырастила. Соседка ушла. Я сидела за столом и смотрела на пустую крынку. За окном темнело. Скоро Сын придёт. *** Он пришёл, когда уже стемнело. Снял сапоги в сенях, вошёл молча. Сел к столу. Я поставила перед ним миску с похлёбкой. Он взял ложку, стал есть. Я села напротив. Руки сжала на коленях. — Стёпка. Он поднял глаза. — Что, мам? — Я вот думаю... Может, тебе жениться пора? Он замер с ложкой в руке. Смотрел на меня, будто не понял. — Что? — Жениться, говорю. Тебе тридцать три. Пора уже. Семья, дети... Он медленно положил ложку. — Мам, ты чего? — Ничего. Просто думаю. Вот уйду я — как ты будешь? — Не говори так. — А как говорить? Правда же. Я старая, больная. Долго не протяну. А ты один останешься. Совсем один. Сын молчал. Смотрел в стол. — Вон, Зинаида из Берёзовки, — продолжила я. — Вдова, двадцать восемь лет. Хозяйственная, добрая... — Мам, — перебил он. — Что? — Не надо. Я замолчала. Он сидел неподвижно, руки на столе. — Почему? — спросила я тихо. Он поднял голову. Посмотрел на меня, не отводя глаз. — Потому что поздно уже. — Как поздно? Тебе тридцать три... — Не про годы я, мам. Про другое. Он встал из-за стола. Подошёл к окну, отвернулся. — Я привык один. Понимаешь? Привык. Раньше хотел — и Нюру хотел, и Клавдию, и Валентину. А ты не пустила. Говорила — при тебе буду. Вот я и при тебе. Всю жизнь при тебе. Голос у него был ровный, без злости. Просто усталый. — А теперь уже не хочу. Не умею. Разучился. Ты этого хотела — вот и получилось. Я сидела, не шевелясь. Слова его падали на меня, как камни. — Стёп... — Спокойной ночи, мам. Он вышел. Дверь закрылась тихо, без стука. Я осталась одна. Сидела за пустым столом, смотрела на закрытую дверь. Печь остыла, в доме стало холодно. Надо бы подбросить дров, но сил не было. Вспомнилось всё разом: Нюра с её белым платочком, Клавдия с её тихим смехом, Валентина с тёмными глазами. Все они уходили через этот порог, и я смотрела им вслед с победным чувством. Отстояла. Удержала. Мой сын при мне. А теперь сижу в пустом доме, и нет никого. Степан в своей комнате, но он дальше от меня, чем если бы уехал на край света. Он здесь — и его нет. За что боролась — на то и напоролась. Я встала с трудом, подошла к порогу. За окном выл ветер. Ноябрь, холодная ночь, пустой дом. И села обратно на лавку. Руки положила на колени. И вдруг поняла: я могу это исправить. Не всё. Не сразу. Но попробовать — могу. Стёпка сказал «поздно». Может, и поздно. Но я хотя бы попробую. Потому что так больше нельзя. Ни ему, ни мне! *** Утром я встала рано. Спина болела, руки дрожали, но я оделась, натянула платок и вышла из дома. Степан уже ушёл в колхоз. Хорошо. Мне так проще. Я шла к Дарье медленно, останавливаясь передохнуть. Ноги не слушались, но я шла. Дошла. Соседка открыла дверь, увидела меня и ахнула: — Дуня, ты чего? Зачем пришла в такой холод? — Пусти, Дарья. Поговорить надо. Она провела меня в дом, усадила у печи. Налила кипятку. Я пила медленно, грела руки о кружку. — Что случилось? — спросила она тихо. — Помоги мне, — сказала я. — Ты вчера правду сказала! Я сама его таким сделала. Разучила жить. А теперь хочу всё исправить! Дарья молчала. Смотрела на меня долго. — Как исправить, Дуня? — Валентину помнишь? — Помню. Та, что за бригадира вышла? — Она. Как она там? Живёт как? Дарья вздохнула. — Муж её год назад ушёл. От сердца. Она теперь опять одна. Живёт с ребёнком в той деревне. Слыхала, хочет назад к нам перебраться. Я сжала кружку. — Дашуня, скажи мне правду. Она бы ещё за Степана пошла? Если б я её позвала? Женщина помолчала. — Не знаю, Дунь. Пять лет прошло с тех пор, как ты её выгнала. Может, и простила бы. Может, и нет. Спросить надо. — Ты мне адрес скажешь? Я к ней поеду. — Поедешь? Ты ж сама не ходишь почти. — Поеду. Скажи адрес. Соседка записала на бумажке. Я взяла, спрятала в карман. — Дуня, а ты уверена? Может, Степан уже и не захочет? — Не знаю, — сказала я. — Но попробую. Хуже уже не будет... Автор Марья Полесская

Поломанное счастье Сельские жители каждый день выходили расчищать дворы от снега. Вот и у бабы Жени худенькая невысокая девушка, одетая в залатанный тулуп, оставшийся от деда Петра, ловко работала старенькой лопатой. Катя Белкина неделю назад приехала в деревню Рябуха с двухлетней дочкой Настей к своей бабушке. Не в гости приехала, насовсем. Бабушка стояла на крыльце, завернувшись поверх шубы в старую шаль, смотрела, как внучка чистит снег у калитки и горестно вздыхала: - Катюшенька, ты понемножку на лопату-то набирай, тяжело, небось? - Бабуль, это тебе тяжело, а мне только в радость. Смотри, погода какая! Солнышко, деревья искрятся, у тебя здесь так хорошо, что мне опять жить захотелось! Давай лучше твою любимую песню споем. Подпевай! – и Катя звонко запела: - Мишка, Мишка, где твоя улыбка? Полная задора и огня! Бабушка и не заметила, как улыбка раздвинула ее сморщенные бесцветные губы, и она начала тихо шептать слова старой милой песенки.

Нелюбимый Северные леса всегда были суровы к людям. Здесь, среди вековых елей и зыбких болот, где даже летом солнце не поднимается высоко, стояла изба лесника Прохора — крепкая, из толстых бревен, но мрачная, как и её хозяин. Прохора в деревне Ключи знали все и никто не знал по-настоящему. Высокий, широкоплечий, с вечно нахмуренными бровями и тяжёлым взглядом исподлобья, он внушал страх даже старикам. Говорили, что он из пришлых — то ли бежавший каторжник, то ли солдат, потерявший всё на войне. Сам Прохор этих толков не опровергал и не подтверждал. Он не любил лишних слов, а ещё больше не любил, когда кто-то нарушал его одиночество. В Ключах жила Марфа Ивановна, быстрая и хлопотливая баба, — единственная, кто не боялся лесника. Именно она появилась однажды на пороге его избы зябким октябрьским утром. — Прохор, отворяй! Дело есть, — прокричала она, стуча валенком в дверь. Лесник открыл не сразу. Постоял на пороге, заслоняя собою проём, и спросил глухо: — Чего тебе? — А того, что Акулину жалко. Вдову Лукину. Слышал небось — муж её на лесоповале сгинул, брёвнами придавило. Осталась одна с двумя малышами. К родне не пускают — свекровь гонит, говорит, лишний рот. А ты тут один маешься. Возьми её, Христа ради. И тебе хозяйка, и ей крыша над головой.

Он рискнул жизнью ради спасения своего друга. Масштабные поиски этого 8-летнего героя идут уже 7 суток.

Замуж за особенного Это было в день свадьбы Лиды-почтальонши. Ох, что за свадьба… Не свадьба, а горе горькое. Вся деревня собралась у сельсовета не радоваться, а судить. Стоит Лида наша, тоненькая, как былинка, в простеньком белом платье, что сама сшила. Лицо бледное, только глаза огромные, испуганные, но упрямые. А рядом с ней - жених, Степан.

Чужой хлеб Варю поселили в избе за председательским сараем. Одна комната, деревянная лежанка, стол из двух козел и двери, крыша — сквозь неё видно небо. Когда ветер поднимался, в щелях свистело, и по ночам снег затягивало в угол возле печки. Зимой там лежал серый сугроб. Марфа называла его «их личной горой». Марфа потом говорила: девка ни разу не жаловалась. Вставала до света, шуршала в темноте валенками, нащупывала на лавке косынку, работала, а ночью сидела над бумажками. Керосин экономила: лампа горела вполнакала, тень от её головы ложилась на стены, и казалось, что в избе их двое. Когда раскулачивали, её отца гнали через всё село с верёвкой на шее. Собаки лаяли, бабы стояли у заборов, кто хмурился, кто отводил глаза. Мальчишки бежали следом, бросали снег. Отец шёл босой по насту, сухой как жердь, в одной рубахе, и только борода тряслась от ветра. Мать шла рядом, держалась за подол его рубахи. Одной рукой прижимала к груди узелок с иконой и старой тетрадью, где отец считал долги. Мать умерла через год. Не сразу, тихо таяла. Сначала перестала выходить на двор, потом стала задыхаться от печного дыма, кашляла в тряпку, чтобы дети не слышали. Остальных забрали в Сибирь — братьев, сестру. Вагоны шли ночью, а утром на станции остались только чёрные полосы от золы, высыпанной из буржуйки. Варваре было пятнадцать. Её оставили — нужны были руки. Сказали: «Ты при колхозе будешь. Ничего, привыкнешь».

Моя любимая няня 1934 год. - Всё, Тоня, порешали мы с Григорием Иванычем. Свадьбу вам с Колькой устраивать будем! Да такую, о которой люди еще долго помнить будут! - отец довольно потирал руки, присаживаясь за стол.