Двойное дно - Рассказы

Три подружки — Ольга Коваль, Юлька Снегирёва и Диана Веснина — сидели на берегу заросшего пруда и болтали босыми ногами в тёплой, пахнущей тиной воде. В 1978 году, аккурат после майских праздников, деревня Ольховка утопала в черёмуховом цвету. Запах стоял такой густой и сладкий, что кружилась голова не только у пчёл, но и у выпускниц местной десятилетки. Ольга, черноволосая красавица с глазами-вишнями, лениво плела венок из одуванчиков и рассуждала вслух: — Девчонки, ну сколько можно ждать? В нашем колхозе из мужиков — тракторист Колян, у которого вечно солярка в волосах, да агроном Петрович, которому полтинник стукнул. А я хочу, чтоб на белом коне! Чтоб подхватил меня — и в город, в ресторан, в красивую жизнь! Юлька, рыженькая и конопатая, как подосиновик, только вздыхала. Она стеснялась своих веснушек, стеснялась говорить громко, стеснялась даже смотреть на парней. В своих тетрадках она писала стихи о море, которого никогда не видела, и о любви, о которой только читала в книжках из с

В 1983 году на нашей улице случилось два важных события: сгорел клуб в соседнем посёлке, из-за чего танцы перенесли к нам, и дед Андрея, Николай Степанович, забетонировал во дворе качели. Про клуб тогда говорили все, а про качели — только мы, пацаны. Но если разобраться, какое дело пацану до танцев, когда во дворе у товарища появляется сооружение, от которого захватывает дух? Это сейчас понимаешь: подумаешь, качели. Две железные трубы, врытые в землю, перекладина, четыре мощных карабина и цепи. А тогда, в начале восьмидесятых, это было целое событие. Дед Николая Степаныч, прошедший ещё финскую, а потом и Отечественную, знал толк в металле. Каркас он сварил из старых водопроводных труб, которые выменял у начальника местной котельной на самогон, настоянный на кедровых орешках. Цепи привёз из райцентра, где они висели без дела на складе сельхозтехники. А бетон замешивал собственноручно, в старом корыте, ругаясь сквозь зубы на лодыря-внука, который, по его мнению, слишком медленно носил во

В 1978 году семья Гореловых переезжала. Не по своей воле — по решению сельсовета. Их старый дом с резными наличниками и вековой липой у калитки шёл под снос: начиналось большое строительство, деревня входила в городскую черту, становилась микрорайоном. Зинаида Петровна собирала вещи молча. Каждую тряпицу перебирала, каждую фотокарточку в узелок заворачивала. Николай Степанович, её муж, весело гудел: «Зина, ну что ты как на похоронах! Квартира со всеми удобствами, вода горячая, туалет тёплый — чего ещё надо?» А она только поджимала губы и отворачивалась к окну. Не могла объяснить, отчего ей тошно покидать эту землю. Девятилетняя Дашка, напротив, радовалась. Носилась по двору, собирала свои богатства: осколки цветных стёклышек, фантики, засохшую акварель. Младший, семилетний Артёмка, путался под ногами, всё спрашивал, заберут ли кота Мурзика и можно ли будет в новой квартире держать голубей. Квартиру дали на пятом этаже, в новенькой пятиэтажке. Стены пахли известкой и масляной краской. П

В 1975 году, в начале декабря, когда первый сырой снег уже укрыл тротуары областного центра, майор Алексей Горелов возвращался со службы позже обычного. Он шёл дворами, через арки старых купеческих домов, стараясь не встречаться взглядом с редкими прохожими. В правом кармане шинели лежал сложенный вдвое листок с резолюцией, и даже сквозь плотное сукно ему чудилось, будто этот листок жжёт бедро — так сильно, что хотелось отбросить его в сугроб, затоптать и никогда не вспоминать. В управлении сегодня всё решилось быстро. Звягинцев, пожилой уже майор из внутреннего отдела, вызвал его в конце дня. Горелов думал — очередная проверка, бумажная волокита. Но Звягинцев, не предлагая сесть, подвинул к нему через стол папку. — Тут, Алёша, такое дело. Сигнальчик один поступил. Про тебя. Горелов похолодел. Звягинцев говорил тихо, почти ласково, но от этого становилось только тошнее. — Глупости, конечно, — продолжал Звягинцев. — Ну, бывает. Молодость, друзья детства… Всякое случалось. Но ты же поним

В 1978 году, в самом начале февраля, когда крещенские морозы уже отступили, но зима всё ещё держала деревню Ключи в ледяной хватке, Анна Матвеевна слегла. Да так основательно слегла, что фельдшер Зинаида, приехавшая из райцентра на стареньком «уазике», только руками развела — сердце износилось, как старая тряпка. Нужен покой, сказала, и никаких волнений. В доме на окраине, где пахло сушёной мятой и топлёным маслом, повисла тяжёлая тишина. Иван Петрович сидел у печки, смотрел на свои трясущиеся руки — фронтовое ранение давало о себе знать под старость — и молчал. Он вообще в последние годы говорил мало, а тут и вовсе замкнулся, будто слова внутри перегорели. Анна Матвеевна лежала на высокой кровати с никелированными шарами и смотрела в потолок. Иногда она шептала, но не молитву, а одно и то же имя: «Витенька, Витенька…» Витенька, их сын, не давал о себе знать уже восемь лет. С тех самых пор, как уехал из деревни на заработки и пропал. Сначала были редкие письма, потом открытки к праздни