Мишкины рассказы

— А теперь решил, что я должна обрадоваться? - спросила я, глядя не на букет, а на его пальцы, сжавшие хрустящую обёртку. Олег стоял на пороге моей мастерской так, будто перепутал дверь и попал не туда, куда собирался. В дорогом пиджаке, с подстриженными висками, с уставшим лицом человека, который заранее придумал красивую речь, а потом увидел, что слушать её будут не в той комнате. За его спиной лежала узкая улица южного городка: облупленные фасады, низкие ставни, солнечные пятна на плитке, запах прогретой пыли и моря, которое отсюда не было видно, но присутствовало в воздухе солью. У соседней лавки Лидия Аркадьевна поправляла витрину с магнитами и делала вид, что ничего не замечает. Она умела не вмешиваться так, что все понимали: вмешается ровно в ту секунду, когда понадобится. Олег поднял букет выше. — Марин, я приехал поговорить. Он произнёс это мягко. Почти так же, как год назад произнёс: — Я устал жить рядом с женщиной без мечты. Тогда он собирал сумку в нашей съёмной квартире в

— По-человечески уступи комнату мальчику, - процедила Раиса Викторовна, будто речь шла не о моей квартире, а о табуретке у окна. - Ты взрослая женщина, Оксана. Потеснись. Я держала в руках блюдо с запечённой курицей и смотрела на неё поверх пара, который поднимался от картошки с укропом. В нашей кухне уместиться вчетвером и так было испытанием, а сегодня там сидели все: Денис у батареи, Светлана с тонко поджатыми губами, Кирилл, втянувший голову в плечи, и Раиса Викторовна, расправившаяся на стуле так уверенно, будто этот дом давно перешёл ей по наследству. За окном медленно синела ржевская набережная, по стеклу тянулся отсвет фонаря, в старых батареях потрескивало железо. От курицы пахло паприкой, от свекрови - резким ландышевым ароматом и чужой правотой. Я поставила блюдо на стол и очень осторожно вытерла руки о полотенце. — А ты уже всё решила за меня? - уточнила я. Денис дёрнулся первым. — Оксан, давай без этого. — Без чего? - я перевела взгляд на него. - Без того, что вы за моим

— Не бей, пожалуйста, - тонкий мальчишеский голос за стеной оборвался так резко, будто ему ладонью закрыли рот. Надежда уже сидела на кровати. Не спала. И даже не пыталась. В марте в их старом панельном доме стены намокали от сырости, трубы отзывались голосами, а чужая беда и вовсе ходила по квартире без стука. Она давно научилась различать соседские звуки. Где телевизор. Где кастрюля. Где шкаф. Где женский крик, а где такой, после которого человеку потом трудно встать. Она потянулась к телефону, нащупала его на тумбочке и включила запись. За стеной сначала было только тяжёлое мужское дыхание и пьяный, срывающийся голос Алины. — Да уймись ты, Вадим, он и так молчит... Ты чего опять... Потом что-то глухо ударилось о стену. Не тарелка. Не стул. Тело. Надежда знала этот звук слишком хорошо, хотя всю жизнь делала вид, будто нет. А потом послышался короткий, зажатый плач Мирона, и у неё внутри всё стянуло в узел так сильно, что даже пальцы на телефоне свело. Она сидела в темноте, в старой

— Не смей открывать рот при гостях, - прошипел Павел, сжав мои пальцы под скатертью так, что кольцо впилось в кожу. Я сидела на краю длинного стола в ресторане старой гостиницы на набережной и смотрела на его руку. Не на лицо. Лицо у Павла было праздничное: белая рубашка, тёмный пиджак, улыбка для родственников, мягкий взгляд для матери. Рука под столом была настоящей. Жёсткой, нетерпеливой, с короткими ногтями, с привычкой хватать так, будто я вещь, которую поставили не туда. — Поняла? - шепнул он. Я повернула голову. — Ты сейчас просишь или уже приказал? Он улыбнулся шире, потому что напротив кто-то поднял бокал. — Наташа, не начинай, - сказал он почти без движения губ. - Сегодня мамин юбилей. Улыбаешься, ешь, молчишь. Тосты не говоришь. Валентина Степановна сидела во главе стола в бордовом платье, с высокой причёской и золотой брошью на груди. Шестьдесят лет она встречала так, будто ей вручали не возраст, а новую должность. Перед ней стояли цветы, коробки, конверты, хрустальные бок

— Тогда зачем вы нарядили меня в белое и поставили рядом с ним под камеры? - я смотрела на Элеонору Вересову через полоску студийного света и чувствовала, как под коленями идёт мелкая, злая дрожь. - Для красивой фотографии? Чтобы потом удобнее было вычеркнуть? Она не вздрогнула. Даже пальцы на жемчужном браслете не сжала. Только чуть повернула голову, и под ярким гримёрным светом её лицо стало ещё суше, чем на экране. В этой женщине вообще всё было как после жёсткой репетиции - точное, холодное, выученное. Даже паузы. — Не надо истерики перед эфиром, - процедила она. - Ты сама довела до этого. За тонкой стеной шумела студия. Шаркали кабели, кто-то откашливался в микрофон, редактор отдавал последние команды. Через несколько минут меня должны были вывести в кресло напротив ведущего и снова предложить рассказать, как я "проникла в известную семью", "забеременела вовремя" и "теперь шантажирую ребёнком". До сегодняшнего дня этот эфир писали против меня. До сегодняшнего дня моя боль была для

— Ты уже с покупателем договорился, Паша? - я даже вилку не отложила, только посмотрела на него поверх тарелки. - Или мне пока ещё разрешено изображать, что меня спрашивают? Павел стоял у холодильника в майке, пахнущей автосервисом, бензином и жарой. Август в Ростове в этом году был липкий, тяжёлый. На кухне тянуло укропом, варёными помидорами и тёплым уксусом. Я с утра крутила банки с лечо, руки ещё пахли чесноком. За окном на бельевой верёвке медленно шевелилось полотенце, в открытое окно лезли осы. Всё было как обычно. И только лицо у мужа было уже не домашнее. Такое бывает у людей, которые пришли не разговаривать, а объявлять. — Не начинай с этого тона, - процедил он. - У Ромы долг. Люди там серьёзные. Сначала продашь дачу, потом поможешь брату. У нас нет времени на твои качели. Я поставила вилку на край тарелки. Медленно. Чтобы не выдать, как внутри всё сжалось. — На мои качели? - тихо переспросила я. - Это была дача моего отца. — И что? - Павел дёрнул плечом. - Ты же не на ней ж

— И с какого дня я в моей квартире стала лишней? Я спросила спокойно, хотя ладони у меня стали липкими, будто я не на маминой кухне сидела, а держалась за поручень в автобусе на скользком повороте. На столе стояла миска с винегретом, рядом остывал чайник в вязаном колпаке, который мама доставала только по выходным. За окном начало апреля делало вид, что уже весна. На самом деле во дворе лежал серый снег по краям клумб, по асфальту тянулись лужи, и ветер гонял по ним рекламные листовки. Ирина даже не смутилась. — Валя, ну не делай вид, будто не слышишь. Ты одна. У тебя двушка. Семёну через пару лет учиться. Ему нужен свой угол. А тебе для чего столько? Мама тут же поджала губы, будто это не Ирина ляпнула лишнее, а я устроила сцену. — Она не оскорбить тебя хотела. Она про дело говорит. У младшей семья растёт. Двое детей в тридцати восьми метрах - это не жизнь. Я посмотрела на мать. На стол. На клеёнку с мелкими жёлтыми цветами, которую я сама ей покупала перед Новым годом, потому что с