Ольга Витина | Живые истории

– Алл, ну ты же понимаешь – в дом престарелых её нельзя. Это грех. Тётя Лида сказала это так, будто всё уже решено, а от Аллы нужно только не спорить. Они сидели на бабушкиной кухне. За окном таял грязный мартовский снег, с крыши капало на козырёк подъезда, и этот стук действовал на нервы. На плите шумел чайник. Бабушка, забыв, что уже ставила его, снова потянулась к конфорке. – Ба, не надо. Он уже кипит, – быстро сказала Алла. – Я и не трогала, – тут же обиделась бабушка. – Ты всё на меня говоришь. Алла молча выключила газ. На кухне сидели тётя Лида, дядя Женя, двоюродный брат Игорь и его жена Света. На столе стояли чашки, лежали батон, сыр, шпроты и коробка зефира. Семейный набор для тяжёлого разговора. Алла зашла после смены на полчаса – завезти лекарства, померить бабушке давление, посмотреть, всё ли в порядке. Но, похоже, её здесь уже ждали. Бабушка ходила по квартире в старой кофте с вытянутыми локтями, поглядывала на всех и явно чувствовала: говорят о ней. В такие минуты она поч

– Надь, только не начинай. Это мамин юбилей, а не заказ от чужих людей. Слава стоял в дверях кухни, застегивая рубашку. Сказал негромко, но так, будто разговор уже решен. Надя молча смотрела в телефон. На экране висело сообщение от свекрови: «Надюша, торт на субботу тогда твой. Только большой, человек двадцать будет. И без кислых ягод. Всем нравится обычный «Наполеон». Ты у нас умница». Под сообщением – сердечко. Надя положила телефон на стол. Рядом лежал блокнот с расчетами, список продуктов и накладная для заказа в кофейню. В понедельник там обещали сказать, будут ли брать у нее десерты постоянно. Первый нормальный клиент за долгое время. Не знакомые, не «по рекомендации», не «сделай как себе» – работа. – Я не начинаю, – сказала она. – Я сказала, что не успеваю. – Успеваешь. Просто не хочешь. – У меня в субботу пятнадцать десертов и два чизкейка. Я не втисну туда еще и торт на двадцать человек. – Это один торт. – Это ночь работы. Слава вздохнул. – Ну сделай частями. Ты же дома. Вот и

– Если хотите, я могу обратно уехать, – тихо сказала девочка, не поднимая глаз. Лида так и застыла у стола с полотенцем в руках. Пётр, стоявший у двери, нахмурился: – Куда это обратно? Девочка пожала плечами. – Не знаю. Туда, где была. Или ещё куда-нибудь. Если вам со мной трудно. В доме стало тихо. Только крышка кастрюли на плите чуть дребезжала от кипящего супа. *** Даша появилась в деревне в начале лета. В деревне Ясенки такие новости разлетаются быстрее осеннего ветра. К вечеру у магазина уже знали всё, и даже больше того, чего сами Кулешовы ещё не успели понять. Одни говорили, что Лида с Петром взяли дочку его троюродной сестры. Другие уверяли, что девочку им отдали насовсем, потому что родная мать «всегда была непутёвая». Третьи шептались, будто это Лида настояла: прожили восемнадцать лет без детей, вот и решила хоть под старость лет не одной остаться. Лида слышала эти разговоры и делала вид, что ей всё равно. С утра до вечера она находила себе работу: то стирала занавески, то пе

– Мам, ну сколько можно? Ты правда хочешь одна там остаться? А если тебе станет плохо? Кто поможет? Анна Сергеевна тогда не ответила сразу. Сидела на кухне, держала телефон у уха и смотрела в окно, где за забором качалась старая яблоня. После смерти мужа ей и без этих слов было тяжело. Дом, в котором они прожили почти сорок лет, вдруг стал слишком тихим. Раньше Пётр Иванович то в сарае стучал, то во дворе что-то чинил, то громко звал её пить чай. Теперь в доме слышно было только, как тикают часы и как ветер шевелит занавеску. Дочь звонила каждый день. – Мам, одной тебе уже нельзя. – Мам, давление у тебя. – Мам, ты упрямая, а потом поздно будет. – Переезжай к нам. Так всем будет спокойнее. Анна Сергеевна отказывалась. Говорила, что у неё дом, огород, куры, соседи. Что в городе она только мешать будет. Но дочь не отступала. – У меня здесь хозяйство. – Какое хозяйство? Две курицы и три грядки? – раздражалась дочь. – У меня дом. – Дом тебя не спасёт, если тебе ночью плохо станет. Эти слова

– Я не знакомлюсь в автобусах, – сказала женщина в бежевом плаще и прижала к себе папку с документами. – А я и не предлагал, – ответил мужчина. – Я спросил, можно ли поставить рюкзак наверх. Она посмотрела на него так, будто он уже успел испортить ей утро. Он отвернулся, показывая, что продолжать разговор не собирается. Автобусный тур ещё не начался, а они уже раздражали друг друга. Женщину звали Валентина Сергеевна. Ей было пятьдесят восемь. Она приехала заранее, ещё до того, как начали грузить чемоданы, успела уточнить у сопровождающей, будут ли остановки каждые три часа, где запланирован обед и точно ли в гостиницах есть чайники. Такие женщины не любят неожиданности. У них всё заранее разложено по пакетам, папкам и маленьким аптечкам. Мужчину звали Игорь Николаевич. Шестьдесят один год. Высокий, сутулый, с лицом человека, который давно перестал ждать от жизни приятных сюрпризов. Он приехал последним. Водитель уже почти закрыл багажное отделение, когда Игорь подтащил сумку и коротко

– Вы что, не понимаете, что здесь люди живут?! Ольга Петровна стукнула в дверь так, что дрогнула цифра «35». Из квартиры доносились смех, беготня и мужской голос: – Артём, не лезь туда. Упадёшь. Дверь открылась не сразу. Сначала щёлкнул замок, потом показалось лицо соседки – молодое, бледное, уставшее. За её спиной притихли двое детей – девочка в сползших колготках и мальчик с машинкой. – Ольга Петровна?.. – Что «Ольга Петровна»? Вы время видели? Вы слышите, что у вас тут творится? Дверь открылась шире. Из прихожей пахнуло варёной картошкой, детским шампунем и тёплой пылью. На полу лежал красный мячик. – Что случилось? – спросила Анастасия. – Ваши дети случились. Я месяц не могу нормально спать. Утром топот, днём крики, мяч в стену. Это вообще квартира или детская площадка? Из комнаты вышел муж Анастасии. Высокий, в домашней футболке, с сонным ребёнком на руках. – Мы стараемся, – сказал он. – Но дети маленькие. – А я, значит, должна терпеть? Я здесь двадцать два года живу. И такого шум

– Это неприемлемо! Кира сначала не поняла, к кому это. Она лежала на полотенце, смотрела в телефон и машинально стряхивала с пальцев песок. Рядом стоял пластиковый стаканчик с уже чуть тёплым кофе. Море шумело ровно, дети визжали у воды, кто-то недалеко надувал круг. – Я к вам обращаюсь! Кира подняла голову. Перед ней стояла женщина лет сорока пяти, крепкая, с тяжёлым злым лицом. На ней был тёмный слитный купальник, на бёдрах – полотенце. В руке она держала ещё одно полотенце, мокрое, с налипшим песком. – Мне? – спросила Кира и села. Она уже почувствовала, что на них начинают смотреть. – Вам. Вы зачем в таком виде здесь лежите? Кира машинально опустила глаза на свой купальник. Обычный чёрный раздельный. Не самый закрытый, но и ничего особенного в нём не было. – Потому что это пляж, – сказала она. – Пляж – не значит можно всё. – А что именно не так? Женщина даже задохнулась от возмущения. – Тут семьи. Дети. Мужья. Я мать и жена, и я не хочу, чтобы вы ходили в таком купальнике. Вот тогда

– Я пришёл забрать своё. Анна сначала даже не поняла, что именно услышала. Артём стоял на площадке, прислонившись к косяку, и говорил тем холодным, чужим голосом, который у него появился в последние месяцы брака. – Всё, что я тебе дарил. Чтобы потом без споров, – сказал он и протянул сложенный лист. – Телефон, серьги, кофемашину. И шубу тоже. Анна медленно развернула бумагу. Телефон. Серьги с гранатом. Кофемашина. Шуба. Планшет. Пылесос. За окном моросил мартовский дождь, в квартире пахло пылью от коробок: она как раз разбирала вещи. Развод оформили всего неделю назад, и ей казалось, что самое тяжёлое уже позади. Оказалось нет. – Ты серьёзно? – тихо спросила она. – Абсолютно. Я на тебя потратил слишком много. Он сказал это буднично, будто речь шла не о десяти годах жизни, а о неудачной покупке. Когда-то Артём умел быть щедрым красиво. На первом свидании принёс ей маленькую книгу стихов, потому что запомнил, что она любит Цветаеву. На день рождения подарил серьги с гранатами и сам засте

– Ты раковину видела? – Видела, – ответила Лера. Лера недавно чистила решётку от духовки, и в мойке осталась белая полоска от порошка у слива. – Переделай, – сказал Артём. Голос у него был тихий. Лера давно знала: когда он говорит так, то ждёт, что она тут же сделает как надо. На кухне пахло жареной картошкой, средством для плиты и мокрым железом от решётки. За окном быстро темнело. – Потом домою, – сказала Лера. – Потом это когда? – Артём, я с утра на кухне. Он подошёл к раковине и посмотрел вниз так внимательно, будто речь шла не о разводе от средства, а о чём‑то серьёзном. На нём уже была спортивная куртка, у двери стояла сумка. Через несколько минут ему нужно было выходить на тренировку. – Это две минуты. Лера закрыла холодильник чуть резче, чем хотела. Дверца хлопнула. – Если две минуты, сам и домывай. Он повернул голову и посмотрел на неё как на человека, который вдруг нарушил давно заведённый порядок. – Что? – Ничего. Иди на тренировку. Я сказала: потом. Он помолчал. Потом взял

– Ты на пятницу ничего не ставь. Он сказал это спокойно, как будто уже всё решил за неё. Лера сидела у окна в кофейне и медленно водила ложкой по остывшему рафу. Раф она не любила, но в последние месяцы почему-то брала именно его. Артём однажды сказал, что с таким стаканом в руках она выглядит мягче. Тогда это показалось смешным. А потом почему-то запомнилось. – У меня съёмка, – сказала она. – Перенесёшь. Он даже не поднял глаз от телефона. Белая рубашка, ровные манжеты, спокойное лицо человека, у которого всё по местам. Даже паузы. Про Артёма писали много. Предприниматель, благотворитель, человек с репутацией. В одном интервью о нём сказали: «Он умеет создавать не только проекты, но и смыслы». Лера тогда прочитала это и поморщилась. Не потому, что это было неправдой. Просто такие слова звучали слишком уж гладко. Познакомились они в ноябре. На закрытом показе, куда Лера пришла помогать подруге с одеждой за кулисами. Артём подошёл сам, назвал её по имени и сказал, что она совсем не похо