Мой стиль

— Завтра же с утра отправишься в банк и снимешь все свои рублевые накопления, поскольку я уже окончательно решил, в какой именно проект мы их выгодно вложим, — властно заявил мой супруг Вадим, даже не удосужившись оторвать свой тяжелый взгляд от экрана новенького смартфона. Эти немалые деньги я бережно собирала на протяжении последних пяти лет, откладывая каждую копейку со своих квартальных премий, редких дизайнерских подработок и постоянных осознанных отказов от личных маленьких радостей. Я копила их вовсе не для очередного сомнительного финансового рывка Вадима и уж точно не для поддержания его уязвленного мужского величия на глазах у общих знакомых. Это была моя персональная подушка безопасности — та самая заветная сумма, которую взрослая женщина собирает вовсе не от природной жадности, а исключительно от горького жизненного опыта и интуитивного предчувствия беды. — Никаких досрочных снятий со счета не будет, Вадим, — абсолютно спокойно ответила я, продолжая методично вытирать влажн

— Мариночка, девочка моя золотая, нам нужно совершенно срочно встретиться прямо сегодня, — голос моей свекрови Марфы Васильевны тек в телефонную трубку густым, приторным сиропом, от которого у меня мгновенно заныли зубы. — Только давай не будем устраивать домашние посиделки, а тихонько увидимся в нашем старом сквере, на лавочке около цветущей сирени, чтобы спокойно посекретничать по-женски. Обычно Марфа Васильевна общалась со мной исключительно отрывистыми, сухими фразами, больше напоминая строгого командира бронетанковой дивизии на учениях, нежели любящую родственницу. Ее стандартный лексикон ограничивался повелительными командами вроде «купи картошки», «привези рассаду» или «почему на даче до сих пор не прополоты грядки». И вдруг такое невиданное кошачье изящество — «девочка моя золотая». Этот слащавый, сочащийся фальшивой патокой тон всегда являлся верным признаком того, что мои личные границы уже нагло снесены ментальным бульдозером, меня саму мысленно взвесили, оценили и приготови

— Если ты продолжаешь тайком ездить в ту квартиру и нянчиться с ребенком Кристины, то на мою свадьбу можешь даже не приходить, мне там чужие люди не нужны, — Алена произнесла это в телефонную трубку совершенно спокойным, металлическим голосом, от которого у меня внутри все мгновенно заледенело. Дочь позвонила мне в четверг вечером, и ее праздничный, непривычно легкий тон поначалу заставил меня улыбнуться, ведь мы не общались нормально уже очень давно. Я как стояла посреди кухни с полотенцем в руках, так и села на ближайший стул, судорожно пытаясь переварить услышанное. Алена выходила замуж во второй раз, Алена, которая после тяжелого, скандального развода несколько лет ходила с таким ожесточенным лицом, будто весь мир остался ей должен, наконец-то встретила надежного мужчину. Но вместо радости в мое сердце намертво вонзился очередной осколок нашей затянувшейся семейной войны, которой шел уже седьмой год. Наше домашнее противостояние сложно было назвать обычной ссорой, это было вялотеку

— Ты только представь себе мою ситуацию, Валя, эта вертихвостка мало того, что к родным внукам меня неделями не подпускает, так еще и посмела заявить, чтобы я предварительно записывалась к ним на прием по телефону! — Калерия Степановна со всей силы хлопнула ладонью по кухонному столу, отчего старые фарфоровые чашки испуганно звякнули на расписных блюдцах. Раньше я бы в ту же секунду согласно закивала головой, налила бы захлебывающейся от праведного гнева соседке чаю покрепче, достала бы из шкафа припрятанную жестяную коробку с мятным печеньем, и мы бы с ней до самой темноты с упоением перебирали чужие семейные грехи. Однако теперь я сидела абсолютно неподвижно, молча глядя в окно на серый рыбинский дождь, и не произносила ни единого слова поддержки. Я слишком хорошо знала, что в жизни бывают страшные ситуации, когда молодая невестка совершенно не виновата в своем поведении, да и родной сын тоже не заслуживает упреков, и вообще в случившемся кошмаре невозможно отыскать крайнего. Ведь я

— Яблоко от яблони, Аленушка, далеко обычно не катится, так что твоя сомнительная генетика рано или поздно все равно себя проявит, — Маргарита Юрьевна произнесла эти слова удивительно певучим, мягким голосом, пристально разглядывая при этом кривизну моих пальцев на левой руке. Манера общения у моей свекрови была весьма специфической: перед каждым своим едким замечанием она демонстративно покашливала, словно прицеливалась из снайперской винтовки, а затем без промаха била в самое уязвимое и больное место. И делала она это исключительно при свидетелях, сохраняя на своем породистом лице выражение полнейшей невинности и искренней заботы о благополучии молодой семьи. Как мой муж Павел умудрился вырасти абсолютно уравновешенным, добрым и чутким человеком при такой авторитарной матери, я не могла понять очень долго. Секрет открылся чуть позже, когда я узнала, что бабушка с дедушкой по отцовской линии практически полностью забрали его воспитание на себя. Они увозили маленького Павлика к себе в

— Оксаночка, умоляю тебя, приедь и забери меня отсюда как можно скорее, — раздался в трубке глухой, едва различимый мамин шепот, прерывающийся странным свистящим дыханием. — Мама, ради бога, успокойся и толком объясни, что у вас там опять произошло посреди ночи? — я судорожно прижала мобильный телефон к уху, мгновенно спуская босые ноги на ледяной линолеум спальни и тщетно пытаясь стряхнуть остатки тяжелого предрассветного сна. Экран настенных часов показывал ровно половину третьего ночи, а за тонкими стенами моей однушки на улице Галушина глухо бубнил соседский телевизор, из которого доносился неуместный бодрый смех ночного ток-шоу. Мама больше ничего не ответила, лишь тяжело и прерывисто дышала в трубку в течение нескольких бесконечных секунд, после чего в динамике раздались короткие, зловещие гудки отбоя. Признаться честно, я с самого первого дня подозревала, что мамино позднее замужество в канун ее шестидесятилетия является крайне сомнительной и даже опасной затеей. Когда она вперв

— Ты собираешься и дальше устраивать этот нелепый кулинарный бойкот в моем собственном доме? — ледяным тоном поинтересовался Игорь, демонстративно отодвигая от себя абсолютно чистую, пустую тарелку и хмуро разглядывая меня сквозь тонкие стекла своих интеллигентных очков. — Наш брак длится ровно пять дней, но я почему-то до сих пор не видела в нашем совместном свидетельстве о регистрации пункта о моей официальной должности шеф-повара, — спокойно отозвалась я, медленно складывая кухонное полотенце и стараясь сохранять абсолютное внешнее хладнокровие. Мы познакомились с Игорем в начале туманной зимы, а к середине лета уже стояли у дверей центрального ЗАГСа Смоленска, сияя от искреннего счастья. Моя мудрая мама тогда нерешительно топталась на крыльце, поправляла кружевную шаль и тихонько шептала мне на ухо, что я слишком плохо знаю этого человека для принятия столь судьбоносного решения. Однако я лишь весело отмахивалась от ее материнских опасений, поскольку была твердо уверена в главном:

— Ты действительно думаешь, что твои грошовые баночки с разноцветными лаками смогут прокормить тебя, когда я окончательно перешагну этот порог? — Олег произнес это удивительно обыденным, даже скучающим тоном, аккуратно разглаживая тяжелой мозолистой ладонью воротник своей любимой клетчатой рубашки. — Знаешь, за последние годы я слишком хорошо научилась рассчитывать исключительно на собственные силы, так что за мой кусок хлеба тебе точно не стоит переживать, — спокойно ответила я, стараясь не смотреть на огромный фибровый чемодан, который уже во второй раз за два года сиротливо обосновался посреди нашей узкой прихожей. Мы прожили с Олегом в Нижнем Новгороде без малого двадцать два года, вырастили замечательную дочь и, казалось, намертво вросли в этот нехитрый быт хрущевки на улице Просвещенской. Муж трудился электрогазосварщиком пятого разряда и регулярно уезжал на тяжелые трехмесячные вахты под Новый Уренгой. Я же принимала клиенток на дому, обустроив свое скромное рабочее место прямо

— Наталья, дорогая моя, ну нельзя же взрослой цветущей женщине годами сидеть в четырех стенах и разговаривать исключительно с закипающим чайником, — громогласно затараторила в телефонную трубку Валентина, совершенно не признавая никаких предварительных приветствий и долгих вступлений. — Валя, ради всего святого, ну куда я сейчас поеду в субботу вечером, когда мне уже исполнилось пятьдесят два года, у меня за плечами сложнейшая рабочая неделя на заводе и единственное желание — это спокойно почитать книгу в тишине, — уныло отозвалась я, устраиваясь поудобнее на мягком кухонном стуле. Свою просторную кухню в тихом псковском районе Завеличье я обустраивала и переделывала долгие три года, продумывая до мелочий каждую деталь, от итальянской матовой плитки до теплого освещения над рабочей зоной. Теперь я сидела здесь в полном одиночестве и почему-то думала о том, что кухонный кран на раковине всё-таки надо было покупать совершенно другой, серебристый и матовый, который приглянулся мне в питер

— Я тут очень внимательно посчитал наши общие расходы на досуге и пришел к выводу, что нам необходимо окончательно перейти на раздельный бюджет, — буднично произнес Максим, совершенно не поднимая глаз от своей тарелки и аккуратно разрезая сочную домашнюю котлету ровно на две равные части. — Прости, но я не совсем понимаю, что именно ты сейчас имеешь в виду под этими модными словами, — растерянно отозвалась я, медленно опуская вилку на скатерть и внимательно разглядывая своего супруга, с которым мы прожили вместе больше двадцати лет. Максим абсолютно всё в этой жизни привык делать подчеркнуто аккуратно, размеренно и строго по линейке, поскольку сказывалась его многолетняя профессиональная привычка: он работал старшим мастером цеха на крупном деревообрабатывающем комбинате на Пошехонском шоссе, где каждый жест был выверен до миллиметра. На его мужественном подбородке слегка дернулся старый шрам от заводской щепы, что всегда происходило в те моменты, когда муж пытался выглядеть значительн