Катехизис и Катарсис

«Кровавое воскресенье» в Санкт-Петербурге 9 января 1905 года стало днем, который потряс современников и навсегда изменил ход российской истории. С этого дня началась Первая русская революция, которая охватила всю империю, а не одну лишь столицу. Не стала исключением и Казань. К началу весны в губернском центре состоялось уже более 20 стачек с участием 6 тыс. человек. Городская полиция, насчитывавшая всего 48 человек, оказалась совершенно неспособна сдержать нарастающий вал протестов. Более того, даже стражи правопорядка стали открыто требовать перемен: отменить систему «покровительства» при назначениях, учитывать реальные заслуг и выслугу лет при повышении, а в обмен на прибавку к жалованью даже обещали отказаться от взяток (!) К осени стачечное движение охватило новые слои населения. Бастовали фабричные рабочие, железнодорожники, печатники, столяры, портные, булочники, фармацевты и приказчики, к которым примкнули некоторые чиновники, учащиеся гимназий и студенты ветеринарного институт

28 июля 1835 года, около полудня, Луи-Филипп ехал по бульвару дю Тампль. Король принимал ежегодный смотр Национальной гвардии в память о революции, которая пять лет назад посадила его на трон. С ним ехали три сына и длинная свита маршалов и генералов. Из окна третьего этажа дома номер пятьдесят на кавалькаду смотрел корсиканец Джузеппе Фиески. Перед ним на станке лежало его собственное изобретение, которое газеты потом назовут «адской машиной». Двадцать пять ружейных стволов, сведённых в один залп. Двадцать четыре из них он зарядил, набив в каждый по восемь пуль и рубленый свинец. Когда свита поравнялась с домом, Фиески поджёг разом всё. По улице хлестнуло около четырёхсот кусков металла. На мостовой осталось восемнадцать убитых. Среди них наполеоновский маршал Мортье, герцог Тревизский, генерал Жирар, полковник Раффе, подполковник Рьёссек с восемью офицерами своего легиона и Александр Лабруст, отец будущего великого архитектора. Ещё двадцать два человека были ранены, кому-то потом ам

24 июня 1940 года в Лондоне Военный кабинет во главе с Уинстоном Черчиллем собирался трижды. В основном обсуждения велись вокруг Франции и её флота. Британцы постепенно свыкались с мыслью, что теперь вести войну против Германии им придётся фактически в одиночку. Однако оставался важнейший вопрос – судьба французского флота. Загвоздка заключалась в том, что правительство Великобритании не было проинформировано французскими коллегами об условиях перемирия между Францией и Германией, хотя ранее Лондон настаивал на передаче французских кораблей под британский контроль. В тот же день The Times опубликовала предполагаемые условия франко-германского перемирия. Согласно этим публикациям, северо-западная часть Франции переходила под прямой немецкий контроль, тогда как в южной части страны должна была сохраниться французская администрация. Особую тревогу в Лондоне вызвала статья 8 перемирия. Она предусматривала, что французские военные корабли должны быть собраны в определённых портах, разоруже

В августе 1832 года жандармы пришли за художником на квартиру его родителей. Оноре Домье было двадцать четыре года, приговор шесть месяцев тюрьмы Сент-Пелажи и штраф пятьсот франков. Вина: рисунок. Рисунок назывался «Гаргантюа». Король Луи-Филипп сидел на троне-стульчаке, огромный, с головой в форме груши, и по длинным сходням в его рот тащили корзины золота, отобранного у тощего народа внизу. Переварив подать, монарх ронял вниз ордена, патенты и депутатские кресла, которые тут же подхватывала свита. Тираж конфисковали, но лист уже гулял по Парижу. Груша была не случайной. Издатель Шарль Филипон, хозяин журнала La Caricature, ещё на собственном процессе набросал знаменитую метаморфозу: четыре рисунка, где одутловатое лицо короля с бакенбардами шаг за шагом превращается в грушу. По-французски poire значит и грушу, и болвана. Художники Филипона подхватили находку, и Домье рисовал её чаще других. Скоро груши покрывали стены Парижа, их выводили мелом уличные мальчишки. Власть поняла, что

Бастилию срыли за год. К осени 1790-го от крепости, которую взяли 14 июля, не осталось ничего, кроме пустой площади и вопроса: что тут теперь ставить. Первый ответ дала Революция. В августе 1793-го к площади приладили гипсовую богиню, «Фонтан Возрождения»: египетская Исида, из грудей которой била вода, символ обновлённой нации. Гипс есть гипс. Богиня быстро осыпалась и исчезла. Наполеон задумал на этом месте памятник себе, и памятник небывалый. Декрет от 9 февраля 1810 года предписывал воздвигнуть на площади фонтан в виде исполинского бронзового слона, отлитого из пушек, отбитых у испанских мятежников. Двадцать четыре метра в высоту, вода льётся из хобота, на спине смотровая площадка в виде хауды. Внутри слон был бы полым, с лестницей. Император, взявший пол-Европы, хотел памятник в духе своих амбиций: не колонну, не арку, а зверя. Работы начались, и на этом почти закончились. За три года, к 1813-му, успели вывести только пьедестал: молодых французов забривали в армию, рабочих рук не

Рим оставил после себя огромное количество величественных общественных сооружений. Большая часть римских памятников архитектуры была воздвигнута императорами, которые располагали огромным числом работников и, что самое главное, необходимыми средствами. Не зря Август часто хвастался тем, что нашёл свою столицу кирпичной, а оставил её мраморной. Однако императоры не были единственными, кто стремился вкладывать огромные средства и усилия в строительство монументальных сооружений. Частные лица тоже были заинтересованы в этом. Так, едва в Риме был воздвигнут громадный Колизей, как Капуя и Верона построили у себя и на собственные средства подобные здания, хотя и меньших размеров. Надпись на громадном мосту близ Алькантары свидетельствует о том, что он был перекинут через Тахо на средства нескольких лузитанских общин. Таким образом, и в Риме, и в провинциях богатые сенаторы считали делом чести и почти обязанностью содействовать блеску своего времени и своей страны. Среди таких частных благотв

У всякого правительства есть оппозиция. Она может быть «системной», а может быть «несистемной». В современном мире, где политические партии являются базовыми формами политической организации, более-менее понятно, какие группы являются «провластными», какие «оппозиционными», а кто балансирует между ними. В абсолютных монархиях партий вовсе не существовало, а в дуалистических их роль была ограничена. В чём же тогда выражалась оппозиция? Неужели в одних лишь бунтах и дворцовых переворотах? Нет, монархические режимы, какими бы деспотическими они ни казались, тоже допускали пространство «системной оппозиционности» – просто оппозиция собиралась не вокруг какой-то конкретной партии, а вокруг определённого члена правящей фамилии. Наиболее хрестоматийным примером подобной «семейной оппозиции» являлась ситуация, когда недовольные нынешним правлением группировались вокруг наследника престола. Из истории России можно вспомнить царевича Алексея против Петра I или Павла Петровича (будущего Павла I)

Дать однозначную характеристику Владимиру Ивановичу Лебедеву (1883 – 1956) затруднительно: русский офицер, эсер-бомбист, солдат Французского Иностранного легиона, помощник Керенского, один из лидеров Народной армии КОМУЧа, эмигрант, редактор и близкий друг семейств Цветаевых, Ремизовых и многих других великих литераторов. Сам Лебедев иронично замечал, что не случись революции, его жизнь могла бы сложиться совсем иначе. В Бахметевском архиве Колумбийского университета нам удалось обнаружить черновики его незаконченной книги «Перекрёстки революции», которые прекрасно объясняют эту самоиронию. До 1905 года биография Лебедева скорее напоминает послужной список будущего белого генерала. Рождение в семье потомственного военного на пограничье Империи, блестящее окончание юнкерского училища, русско-японская война, подвиги в охотничьем отряде, ордена Св. Владимира и Св. Анны. В октябре 1905 года – командировка в Петербург для обучения солдат. Устами лирического героя «Игоря», Лебедев описывае

27 ноября 1095 года папа Урбан II выступил на соборе в Клермоне, который он созвал десятью днями ранее. Изгнанный антипапой Гвибертом из Италии, Урбан II призвал свою паству к действию. Он напомнил о тяжелом положении христианского мира, который находился под угрозой ислама. В Испании высадка Альморавидов в 1086 году остановила Реконкисту. На Востоке турки-сельджуки за несколько лет захватили Армению (1048–1064) и византийскую Анатолию (1071–1084). В 1085 году они захватили Антиохию и вытеснили византийцев из Сирии. Турки угрожали даже Константинополю, достигнув берегов Мраморного моря, несмотря на усилия императора Алексея Комнина. Особое внимание папа уделил опасности для Святой Земли. Паломникам чинили препятствия, а Иерусалим, захваченный и разграбленный турками в 1071 году, снова попал в их руки в 1076 году. Чтобы защитить Святую Землю, папа предложил баронам присоединиться к армии, которой командовал епископ Адемар Монтейский. Он призвал их освободить Гроб Господень от турок. Пап

2 июля 1849 года, к пяти вечера, Гарибальди вывел то, что осталось от его войска, на площадь перед собором Святого Петра. Рядом на лошади сидела его жена Анита, беременная, с пистолетом за поясом. Республика к этому часу уже сдалась французам, и он не звал никого воевать за неё дальше. Он предлагал другое. Обращаясь к тем, кто ещё стоял перед ним, он сказал: «Я не обещаю вам ни жалованья, ни казарм, ни припасов. Я обещаю голод, жажду, форсированные марши, бои и смерть. Кто любит родину, за мной». За ним пошло около пяти тысяч человек. А начиналось всё светло. В феврале 1849-го папа Пий IX сбежал из Рима в Гаэту, и город провозгласил республику. Триумвират во главе с Мадзини за несколько месяцев успел сделать то, чего Италия не видела: отменил смертную казнь, объявил свободу вероисповедания, взялся за церковные земли. Конституция Римской республики вышла едва ли не самой передовой в тогдашней Европе. Вот только собрание утвердило её 1 июля, в тот самый день, когда республика уже соглаша