ПСИХОСОМАТИКА

Заранее знаю, что произойдёт под этим текстом. Появятся люди, которые сообщат мне, что такими правилами мы растим разбалованных бездельников, что их самих стыдили и вышли достойные граждане, что ребёнку без стыда прямая дорога в подворотню. Отвечу им сразу, чтобы дальше говорить по существу с теми, кому важна суть. Отказ от стыда никоим образом не означает отказа от воспитания. Правила в доме остаются. Границы остаются. Требования, обязанности, дисциплина, последствия поступков — всё остаётся на своих местах, и я стою за это горой. Речь идёт о другом инструменте, о том самом, что бьёт мимо поступка и попадает в самого ребёнка. Дисциплина обращается к тому, что человек сделал. Стыд обращается к тому, кто он есть. Первое учит и выпрямляет. Второе ломает и обходится потом в диагнозы. Разница здесь такая же, как между хирургом и человеком с ножом: инструмент похож, а результат противоположен. Ниже я покажу на уровне мозга, почему это так, и что именно происходит в ребёнке в ту секунду, ког

Есть старая мудрость, точнее которой на эту тему сказать нечего: от избытка сердца говорят уста. Всё, что выходит из человека наружу, приходит изнутри и рассказывает о содержимом, каким бы благородным поводом оно ни прикрывалось. Поэтому, когда некто прилюдно указывает другому на его вес, его бедность, его развод, его больного ребёнка, его морщины или его прошлое, я слушаю с интересом — потому что в эту минуту он говорит вовсе не о том, кого стыдит, он говорит о себе, подробно, чистосердечно и без утайки. Пристыжение всегда подаётся в упаковке нравственности. Обличитель уверен, что борется за правду, за нравы, за здоровье нации, за спасение заблудшей души. Внутри этой красивой обёртки лежит нечто куда более простое и куда менее возвышенное. Каждый акт пристыжения — это кормление собственной гордыни, и разбирать это стоит без деликатности, поскольку деликатность здесь была бы соучастием. Автор: Екатерина Тур, врач, психотерапевт, специалист по травмирующему детскому опыту, автор книг-бе

Начну с помарки, обращённой к тем, кому повезло. Если Вы росли у спокойных, тёплых, надёжных родителей, если Ваш дом был местом, куда хотелось возвращаться, и никогда не был крепостью, которую надо пережить, — Вам достался главный выигрыш человеческой жизни, и я искренне за Вас рада. Об одном прошу: воздержитесь от суда над теми, кому этот билет не выпал. Здесь никто не ноет, никто не ищет виноватых и никто не пристаёт к своим родителям с претензиями. Взрослые люди разбираются с последствиями того, что с ними делали в возрасте, когда защититься было невозможно, и делают это ради собственных детей и собственного здоровья. Называние произошедшего своими именами — это диагностика, к нытью отношения она не имеет. Хирург, который говорит «у Вас перелом», ничего не оплакивает и ни на кого не жалуется, он ставит диагноз, без которого невозможно лечение. Точно так же человек, который наконец произносит вслух, что рос в холоде, в страхе или в унижении, делает первый профессиональный шаг к тому,

Мать называла её пресной. Говорила это при гостях, при родне, при Лениных подругах, и всегда с одинаковой интонацией — с лёгким смешком, каким говорят о чём-то забавном и безнадёжном: «Ну что с неё взять, она у меня пресная». Гости смеялись. Лена смеялась вместе со всеми, потому что смех был безопаснее слёз, а слёзы дали бы матери новый повод: «нет, вы посмотрите, она ещё и обиделась». Мать была яркой. Она пела на всех застольях, читала наизусть Ахматову, могла зарыдать посреди разговора и через минуту хохотать, надевала алое, когда все вокруг ходили в сером, и умела войти в комнату так, что оборачивались все. О ней говорили: какая женщина. О Лене не говорили ничего. Автор: Екатерина Тур, врач, психотерапевт, специалист по травмирующему детскому опыту, автор книг-бестселлеров по научной психосоматике В их доме было одно солнце, и всё остальное вращалось вокруг него. Погода в квартире зависела от материнского настроения, а настроение менялось стремительно и без предупреждения: утром пес

Представьте театр, в котором идёт один и тот же спектакль всю Вашу жизнь. На сцене, в луче света, стоит мать: она страдает, обличает, рыдает, торжествует, объявляет, что её никто не ценит, хватается за сердце и требует внимания всего зала. Пьеса меняется от вечера к вечеру, а состав неизменен — героиня всегда одна. А в темноте сбоку стоит девочка и держит софит. У неё затекли руки, но опустить их нельзя, потому что стоит лучу дрогнуть, как со сцены раздастся крик о том, что её предали. Она осветитель, рабочий сцены, суфлёр и единственный зритель одновременно. Роли для неё в этой пьесе не написано, и текста своего у неё нет. Пометка: если у вас была добрая здоровая мама, пожалуйста, уважайте чувства тех детей, которым не повезло. Не нужно никого пристыжать за обсуждения проблемы, просто пройдите мимо. Дочери таких матерей узнают эту картину мгновенно, а мужчинам, выросшим в подобных домах, она знакома ничуть не меньше. Разберём подробно, что происходит с ребёнком, годами держащим чужой

«Бесстыжего не пристыдишь». В. И. Даль, Толковый словарь живого великорусского языка, статья «ПРИСТЫЖАТЬ» Целый год под моими материалами исправно появляются агрессивные комментарии по поводу слова «пристыжать»: мне сообщают, что такого слова в русском языке нет, что я его выдумала, что грамотный человек так никогда не скажет, и всё это подаётся с той особой снисходительной яростью, которая выдаёт человека, уверенного в своём праве поучать. Отвечу раз и навсегда, чтобы больше к этому вопросу не возвращаться. Глагол «пристыжать» стоит в словаре Даля, стоит в словаре Ушакова и разобран в современных грамматических справочниках как форма несовершенного вида к глаголу «пристыдить» — с полным описанием типа спряжения по классификации Зализняка. Он живёт в русском языке несколько столетий, и та самая пословица про бесстыжего, которую Даль привёл в статье об этом слове, оказалась пророческой до неприличия. А теперь о том, что в этой истории интереснее самой лексикографии. Посмотрите, что дела

Есть женщины, которым не хватает мотивации, и с ними всё понятно. А есть другие, и их гораздо больше, — те, кто хочет так сильно, что это желание не отпускает их ни на день. Они знают о питании больше иного диетолога, они начинали десятки раз, они способны неделями держаться на одной силе воли, они думают о своём теле с утра до вечера. Хотения у них в избытке, дисциплины тоже, а результата всё нет, и после каждого нового провала женщина выносит себе один и тот же приговор: я слабая, я безвольная, со мной что-то не так. Приговор этот несправедлив от первого до последнего слова, потому что причина её неудач лежит совсем в другом месте, и имя ей — стыд. Стыд к телу — это то, с чем современная женщина живёт настолько постоянно, что перестаёт его замечать, принимая за нормальный фон существования. Он звучит в её голове, когда она проходит мимо зеркала, раздевается, фотографируется, надевает купальник, садится за стол в компании. Он заставляет её втягивать живот, прятаться за чужими спинами

В доме почти каждой из нас стоял хрустальный сервиз, который доставали для гостей, — вернее, собирались доставать, потому что достойный случай всё не подворачивался, и посуда простояла в серванте нетронутой лет тридцать, пока не рассохлась сама мебель. У этой женской привычки хранить лучшее на потом есть куда более серьёзное продолжение: точно так же хранится и сама жизнь. Отложенное платье, отложенная поездка, отложенное желание, отложенное «я хочу» — всё убрано в дальний угол до того дня, когда наконец станет можно. И пока женщина ждёт этого дня, у её жизни идёт срок годности, потому что молодость, здоровье, детство её детей и её собственная способность радоваться отпущены ей в конкретном, вполне исчисляемом количестве. Лишний вес в такой жизни ведёт себя как лампочка на приборной панели. Он загорается и горит ровно, настойчиво, годами, сообщая о неполадке где-то в глубине механизма, а женщина в ответ раз за разом принимается воевать с самой лампочкой — диетами, ограничениями, наказа

Снижение веса — это не два года и не пять. Тело, которому вернули покой и безопасность, расстаётся с лишним в разумные, обозримые сроки, потому что удерживать запас ему попросту незачем, и физиология эта проста и милосердна. А вот когда женщина считает свой путь к здоровому телу годами, когда счёт идёт на диеты, сорванные понедельники, купленные абонементы и весы, которые она то прячет, то достаёт, — происходящее давно перестало быть похудением и превратилось во что-то совсем иное. Всё, что тянется без результата дольше полугода, перестаёт быть заботой о себе и становится пыткой, и пытка эта тем страшнее, что жертва и палач в ней — один и тот же человек. Я скажу это прямо, потому что вижу слишком много женщин, годами живущих внутри такого сценария и не подозревающих, как он называется. Многолетнее безрезультатное похудение — это форма изощрённой аутоагрессии, войны, которую человек ведёт против собственного тела под благовидным предлогом заботы о здоровье, и предлог этот настолько убед

Начнём с факта, который редко произносят вслух, потому что он неудобен для целой индустрии. Диеты работают. И почти никогда не работают надолго. Это не мнение и не полемическая фигура речи. В 2014 году в British Medical Journal вышел систематический обзор и мета-анализ рандомизированных исследований долгосрочного удержания веса после немедикаментозных программ снижения. Вывод был устойчив и повторялся из работы в работу: снижение достигается, но через двенадцать, восемнадцать, двадцать четыре месяца кривая веса разворачивается вверх, и значительная часть участников возвращается к исходным значениям или превышает их. Отсюда родилось понятие weight cycling — циклирование веса, «эффект йо-йо». В обзоре Montani и соавторов (2015) показано, что сами по себе эти циклы небезразличны для организма: они связаны с кардиометаболическими рисками, отдельными от риска самого ожирения. То есть многолетняя борьба с весом может оказаться вреднее, чем вес, с которым боролись. Теперь вопрос, ради которог