Писатель | Медь

Федор не узнавал ее уже три года, но каждое утро протягивал руку, не к ней, а туда, где она обычно садилась. Рука повисала в воздухе и опускалась на одеяло, и Варвара перехватывала ее, вкладывала в ладонь свои пальцы, говорила: – Я здесь. Он не отвечал. Раньше Федор был совсем другим, широкий, шумный, пахнущий олифой и растворителем. Маляр, каких поискать. А теперь он сидел в кресле у окна, поникший, с опущенными плечами, в старой рабочей дубленке, которую ни за что не давал снять. Варвара перестала спорить: хочет в дубленке, пусть сидит в дубленке. Хочет смотреть в стену, пусть смотрит. Сама она за годы его болезни высохла. Волнистые волосы, когда-то аккуратно уложенные, теперь просто торчали как попало. Когда она последний раз была в парикмахерской, уже и не вспомнить. Руки в трещинах от вечной стирки. Вязаный жилет поверх рубашки зимой и летом, потому что в квартире вечно сквозило. А отопление в их пензенской пятиэтажке работало через раз. Соседки жалели. Одна, Клава с третьего этаж

Когда я нашла свои банки в канаве за сараем, то не заплакала. Заплакала потом, когда узнала, куда «уходили» остальные. Но это случилось позже, а тогда стоял август, жара не отпускала уже неделю, и я крутила банки. Подпол у меня в доме от стены до стены, рядами: огурцы, помидоры, кабачки, грибы маслята. Еще мама учила: укроп зонтиком, хрен корешком, чеснок зубчиками, лист смородины для крепости. С тех пор как Петр ушел, одна этим занимаюсь. Руки давно красные от рассола, на запястье белел старый ожог от кипятка, привычный, как родинка. Соседка Прасковья заглядывала с утра: – Клав, не дашь баночку грибочков? У меня спина не гнется, а так бы сама насолила… Я дала, конечно. Прасковья всегда благодарила и за грибы, и за огурцы, и за помидоры. Одна она из всей деревни Дымково знала, чего стоит каждая банка. Дочка моя Тамара обещала приехать в выходные. Я готовила ей отборное, с самого верхнего ряда, на каждой крышке подписывала фломастером год, что внутри, чтобы не путать. *** Тамара приехал

Валерий спешно уехал на рейс и второпях забыл закрыть почту. Ноутбук стоял на кухонном столе, экран еще не погас, и первое, что я увидела, – строчка: «Уважаемый Валерий Сергеевич, по вашему запросу о разделе совместно нажитого имущества…» Я удивилась, потом мне стало интересно. Потом я прочитала письмо полностью, и мне стало страшно. Вообще, писем было несколько. Юрист отвечал аккуратно, по пунктам, и в каждом пункте речь шла обо мне. Обо мне, о квартире и о том, как ее у меня отнять. Я учитель музыки и работу свою люблю. Муж мой, с которым мы женаты почти тридцати лет, водит междугородние автобусы. Обаятельный, что правда, то правда. Умел так посмотреть, так положить руку на плечо, что любая поверила бы: все хорошо, все под контролем. Квартиру эту мы покупали вместе, обставляли тоже вместе. Разумеется, он вкладывался больше, но и моего тут тоже было немало. Через пару дней я ехала в автобусе и рядом на сиденье две женщины негромко разговаривали. Одна объясняла другой: – Пока расписаны

Я шел на вой. До зимовья оставалось с полчаса, и я торопился, потому что темнело быстрее, чем хотелось бы. И вот дотянуло: тонко, протяжно, с подвизгиванием на высоких нотах. Это был не лай и не рык, а скулеж, жалобный, надсадный, с хрипотцой. Собака, решил я. Забрела чужая лайка, ткнулась лапой в капкан и теперь воет. Фонарь болтался на запястье, кусачки лежали в левом кармане ватника, и я давно перестал замечать их тяжесть. Ружья не было. Оно стояло дома в кладовке, за удочками и рюкзаком. Из дому я ушел около шести. Соня уже спала, и я заглянул к ней, поправил одеяло, постоял. Шесть лет ей. Зубы росли вкривь и вкось, стоматолог в райцентре сказал: нужны пластины. А пластины – это деньги, которых у каменщика в поселке быть никак не может. Мать ночевала у нас, сидела на кухне перед телевизором. На столе стояла хлебница, деревянная, крышка не закрыта, внутри корка и крошки. И мне почему-то запомнилась именно она, эти крошки на донышке, желтый свет лампы, Сонины тапки у порога, маленьки

Калитка хлопнула. Екатерина выпрямилась над грядкой, убрала со лба влажную прядь тыльной стороной ладони и замерла с пучком укропа в руке. За калиткой стояла ее дочь Юлия, широкая в кости, основательная, в растянутой футболке. Из машины уже лезли ее дети: младший побежал к кошке, средний подобрал палку и пошел к клумбе, старшая молча достала телефон и села на ступеньку крыльца. – Мам, мы к тебе, – Юлия кашлянула. – Сережа в командировке, укатил до конца лета. А у меня работы полно, сезон свадеб начался, свадебный парикмахер нарасхват. Вот я и подумала: присмотришь за внуками? Ты же на пенсии, тебе все равно делать нечего. Юлия не спросила об этом, а объявила. Екатерина прикусила щеку изнутри и промолчала. Ведь какая бабушка откажется от общения с родными внуками? Но ей стало грустно от того, что лето: спокойные завтраки, чай на веранде, неторопливые беседы с соседом Никитой – теперь испорчены... *** Через час Юлия уехала. Три сумки с детскими вещами стояли в прихожей нераспакованные, б

Шкатулку я нашла на третий день после похорон бабушки. А правду нашла на тридцать восьмом году жизни. Бабушка Тоня умерла в марте. Тихо, во сне, как уходят люди, которые жили в ладу с этим миром. Дед Герман, мой дедушка, ее муж, скончался двумя годами раньше. И вот что все запомнили: последние пять лет его жизни бабушка с ним не разговаривала. Ни слова, ни полслова не произнесла. Жила в одной квартире, готовила на двоих, стирала его рубашки. И молчала. Мы считали: обиделась из-за ерунды какой-то. Папа, их сын Тимофей, говорил: - Мать с катушек съехала на старости лет. А я вот сейчас стою посреди бабушкиной кухни, держу в руках открытую шкатулку и понимаю: не обиделась. Бабушка просто знала кое-что, чего не знали мы. Но по порядку. *** Я помнила тот воскресный обед пять лет назад. Тогда и началось это странное молчание. Папа привез меня к дедушке с бабушкой, как обычно, к часу. Бабушка расставляла тарелки. Дед сел на свое место, развернул газету. – Тонь, налей, – кинул он, не поднимая г

Он позвонил в среду, ближе к вечеру. Я как раз стояла в прихожей, разматывала платок с шеи и думала, не купить ли наконец новые шторы в спальню, потому что старые выгорели до неприличия. Номер незнакомый, голос я тоже не сразу узнала. А потом это его «послушай», и я вспомнила. В большей степени вспомнила, как меня раздражало это «послушай», с которого он начинал каждый разговор, будто я и без того не слушала. – Варя, это Сергей, – сказал он. – Послушай, не бросай трубку. Я не собиралась бросать. Мне было любопытно. Конечно, надо рассказать, кто он такой, этот Сергей. Бывший муж. Фотограф, когда-то подававший надежды, а потом переставший их подавать. *** Мы прожили вместе долго, а потом он ушел. К другой, разумеется. Сын наш Ефим тогда еще в школу ходил, портфель таскал тяжеленный, по утрам не хотел вставать, а по вечерам ждал отца с работы. Потом перестал ждать. Теперь Ефим – взрослый мужик, выше меня на голову, работает, живет отдельно. А Сергея я как-то потеряла из виду. Ну, то есть

Невестка позвонила в два часа ночи. Впервые за все то время, что я знала ее, она звонила сама. Впрочем, начну по порядку. Когда Вадим привел Милану знакомиться, я подумала: хорошая девочка. Приземистая, крепко сбитая, с красивыми локонами, которые она заправляла за уши коротким нервным движением. Говорила тихо, но так, что переспрашивать не хотелось. Потому что тон был неприятный, высокомерный какой-то. Дома ходила в брюках со стрелками: даже белье на балконе развешивала ровно, по линеечке, и полотенца складывала в три оборота, не больше, не меньше. Я тогда еще подумала: аккуратистка, это ведь хорошо, правда? Порядок в доме – порядок в голове. Вадим рядом с ней становился тише. И вообще изменился. Например, раньше на мизинце носил печатку с бирюзой, которая осталась от отца. А как с Миланой сошелся, снял, в карман убрал. Я не стала спрашивать, зачем. *** Когда мою внучку Людочку забирали из роддома, Вадим позвонил утром. Голос был виноватый, глухой, как из-под подушки. – Мам, Милана го

Ярослав сидел на моем диване, ел мой суп и объяснял, что токарный станок – это не для него, что ему нужно найти что-то «по душе». Вика кивала, гладила его по плечу и смотрела на меня так, будто я должна была тоже кивнуть. Я и кивала, что уж тут. И так было несколько лет подряд. Мне пятьдесят с хвостиком, и я страховой агент. Работа непыльная на первый взгляд: бумаги, звонки. А на деле я каждый день за рулем по области, клиенты с утра до вечера, ноги гудят, спина ноет. Мужа я потеряла, когда Вика еще в школу ходила, и с тех пор привыкла тянуть все сама. Платок на шее остался от него, легкий, шелковый, с мелким рисунком. Ношу каждый день, не снимаю. Вика выросла без отца. Длинная, угловатая, с непослушной копной волос, которая делала ее похожей на встревоженного пуделя. Впрочем, ей шло. Характер достался не мой, если я привыкла молчать и делать, то Вика привыкла говорить «мы решили» и ждать, что все случится само. А потом она вышла за Ярослава. *** Ярослав был мягкий, круглолицый, с коро