Пойдём со мной

Мать вскинула руку, заслоняя детей от калитки: — Не подходите, дети! Не смейте близко! Она может быть бешеной! Двое ребятишек замерли на нижней ступеньке крыльца, вцепившись друг в друга, а рыжая тень у задних ворот металась вдоль штакетника, взрывая сухой снег лапами, и косила узким, налитым желтизной глазом на людской переполох. Было ветрено, но солнце ещё пробивалось сквозь сизые облака, и казалось, что сама природа затаилась в ожидании. Семья приехала нынче утром. Дядя Илья — хозяин дома, коренастый мужик в стёганой фуфайке и сбитой на затылок ушанке — вышел навстречу гостям из сеней и, услышав материнский вопль, только усмехнулся. Он прищурился, посмотрел на лису, которая уже перестала метаться и теперь настороженно принюхивалась к замёрзшей траве у забора, и неторопливо, с достоинством, возразил: — Небось, не бешеная. Обычная лесная плутовка, зимой голод гонит их к жилью. А только, знаете ли, я этим зверям по гроб обязан. Однажды одна такая рыжая спасла мне жизнь — чистое чудо бы

- И что же Валя с мужем? Часто грызутся? - поинтересовался Витя у матери. Они сидели под общим забором и обрывали черную смородину. Из дома соседей слышались крики. На горизонте, за крышами сараев, уже стягивалось к закату солнце. - Ох, молчи, Вить! - отвечала мать, - каждый день, что ни час, так скандалы у них. Последний год прям извёл он ее, бедную. Лупит бабу. Напьется - и давай. Еще и детям перепадает. Она помнишь какой тихой была по первости? А теперь все нервы у ней... Ой! Не буду говорить ничего, не наше дело, пусть живут как знают. — Не наше, — повторил Виктор, и в его голосе послышалась горечь. — А чье же, мам? Чье, если не наше? Мы же видим, мы же слышим. Рядом живем. А сделать ничего не можем. Мать подняла на него глаза, и взгляд ее был строгим, предупреждающим. — А что ты сделаешь, Вить? Влезешь? Петрович, председатель, и то в их дела не лезет. Гришка — мужик уважаемый, работящий. А что дома творится — никто не видит. Валя молчит, не жалуется. Ну, бывает, скандалы слышно —

Он, конечно, вспоминал о ней все два года службы. Любил её с десяти лет – взрослую, милую женщину, свою соседку. А что? Разве можно приказать сердцу – не люби, она старше и чужая! Вот и любил, ни на что не посягая. Интересно, встретит ли он её сейчас? Немного волнуясь, Виктор сунул в карман пачку, подхватил спички с окна. Из головы не выходил Валин образ, безуспешно гонимый им, запретный. В армии легко было отодвинуть её, а тут же, дома, всё былое нахлынуло на него сызнова. Вспоминал, как она раскрывалась на его глазах подобно цветку в качестве молодой жены… Чужой жены, разумеется. А потом и в качестве мамы… Как такое забыть? Тем более соседка… Каждый день на виду. Виктор вышел на заднее крыльцо родительского дома и неспешно достал из кармана пачку. Стоял июнь. С утра было уже жарко — воздух стоял плотный, тягучий, с запахом прогретой земли и свежего навоза, который вывозили в поля. Где-то за огородами надрывался петух, и этот звук вплетался в общую деревенскую симфонию — лай собак, мы

Ее взгляд выхватил из пестрой суеты парка мальчишку на скейте и тело пробило ледяным потом. Тяжелый пакет с молодой картошкой, пучками укропа и банкой липового меда - всё, что они купили на сельхозрынке, куда приехали специально в этот субботний день, - перестал резать пальцы. Может, он выскользнул? Может, у нее удар? Она замедлила шаг... Божечки, Божечки, их бывший внук! Но не обозналась ли она? Сразу всплыл в памяти образ той "тваринки", матери мальчика... Мальчик летел навстречу, низко пригнувшись к доске, и ветер трепал его светлые, почти белые волосы. За ним, чуть отстав, нёсся другой, поменьше. И в этом стремительном силуэте — в развороте плеч, в том, как он лихо огибал скамейку, — было всё такое до одури знакомое, отчего у Катерины перехватывало дыхание и ноги отказывались идти. Она замерла на полшаге, и пакет с картошкой дернулся, больно ударив по колену. — Миша, — выдохнула она, и голос ее сел, как у простуженной. Она вцепилась в локоть мужа, сдавив его сквозь тонкую рубашк

Отрыла я на чердаке пожелтевший «Московский комсомолец». Без интереса пролистала новости футбола и спорта, ненадолго остановилась на культурной странице, увидев фотографию Чехова. Затем шли новости политики и знаменитостей — для меня это тоже мимо. И вот оно. Объявления. Услуги и продажи. Тут у меня случился когнитивный диссонанс, а попросту ступор. Друзья, это какой-то отдельный вид искусства. Это не просто «куплю-продам». Это был портал в мир «Страны грез», как значилось в первом же прямоугольнике. У сутенёров была отдельная колонка в МК? Судя по плотности текста — да. Чего там только не было: — «Досуг. Дамы. Все районы. Любые цены». — «Массаж особый. Ночи, полные огня». Отдельными строками гордо стояло: «Чернокожие женщины». И далее: «Красавицы. Досуг с шиком. Недорого». И сауны, сауны, сауны... Я сидела в полном обалдении и чувствовала себя героиней фильма Квентина Тарантино. Это вам не «продам щенков спаниеля». Это был целый параллельный мир, напечатанный на бумаге, которую мы, то

- Она специально залетела, чтобы папа на ней женился. Ей уже двадцать четыре было - по тем временам это срок, - говорит мне Даша. - Вот и залетела, чтобы пришить его к себе. - Почему ты так думаешь? Твоя мама очень красивая и милая, - возражаю я не очень смело, обескураженная таким заявлением. Мы сидим в ее комнате и рассматриваем альбом со старыми фотографиями. Фотокарточки с отцом обрываются, где Даше на вид лет шесть. Он исчезает из жизни семьи. Остается женский состав. Даша с теплом и обидой смотрит на папу - тот держит ее на одном колене. Лица у обоих хмурые, без улыбки. У Даши в руках медведь, она ревностно держит его крепкой хваткой: никому не отдам, он мой! На словах о красоте ее мамы, Даша поджимает губы и направляет на меня пропитанный сарказмом взгляд. Как смею я сомневаться в ее выводах? Что я могу знать об их семье? Я спешу развить мысль, пока Даша не фыркнула, указываю на фото, где мать молодая: - Ты посмотри, у нее же типаж один в один Софи Марсо, только глаза неувер

Ася придерживает огромный живот и смотрит на розовый бант крышки гроба. Там ее мать. Комья земли летят с глухим стуком вниз. Серый день. И серое, тяжелое осеннее небо над кладбищем. Земля под ногами влажная и скользкая, мелкий назойливый дождь пробирается под самую кожу, смешиваясь со слезами, которых Ася не замечает. Она стоит, неловко сгорбившись, потому что тяжелый круглый живот мешает наклониться, мешает дышать, мешает вообще существовать в этом мире, который только что потерял свою главную опору. Ее ладонь лежит на животе — бессознательно, инстинктивно, будто пытаясь защитить крошечную жизнь внутри от этого ледяного, пробирающего до костей горя. Затем она смотрит на свежий холм земли, увенчанный венками, уже потрепанными дождем, и не может поверить, что там, под этой сырой землей, лежит ее мама. Та, чей голос был колыбельной, чьи руки лечили любую боль, чье присутствие было синонимом слова «дом». Теперь дома нет. Только этот ком земли и вакуум в груди. И обида, что её мама так и н

4. После угроз жены их любовь стала скрытной, расчётливой. Юрий больше не рисковал оставаться у Полины на ночь. Теперь они встречались днём, в рабочее время, прикрываясь служебными отлучками. Каждый отпрашивался у своего начальника, а в итоге оказывался в её маленькой комнате, знакомой Юрию до последней трещинки на потолке. — Ох, грешна я, батюшка, — шептала Полина, прижимаясь к нему. — Сама себя не понимаю. Встречи стали редкими, но, как ни странно, радости приносили мало. Ласки были жаркими, слова — нежными, но чего-то не хватало. Какой-то естественной лёгкости. Будто оба ждали ещё чего-то, более важного, чем эти вороватые часы. Как-то Полина купила ему домашние тапки. С неловкой шуткой — «пусть хоть малая твоя частичка здесь остаётся» — поставила их в прихожей, рядом со своими и Милиными. И оба смутились. Словно сговорившись, они избегали разговоров о будущем, будто наложили запрет даже на мысли о том, что будет дальше. Юрий испытывал от этого молчаливого сговора странное успокоение