ЛУХАРИВИЛЛ | истории из жизни

Мандарины в сетке лежали на дне сумки и выпирали боками сквозь тонкий пакет — я как раз выбирала их в овощном отделе, когда телефон звякнул сообщением от Игоря: "Задержусь на встрече с поставщиками, буду к девяти". Я положила телефон обратно в карман пальто, взяла ещё пару мандаринов и пошла к кассе, размышляя, успею ли забрать платье из химчистки до закрытия. Химчистка была на соседней улице, через дворы, и путь как раз лежал мимо ресторана "Эльбрус" — того самого, куда мы ходили на нашу годовщину три года назад. Я не планировала туда заглядывать, просто шла мимо, разглядывая витрину кондитерской рядом, когда краем глаза заметила в окне ресторана знакомый силуэт. Игорь сидел за столиком у окна. Не на встрече с поставщиками — судя по бокалу вина перед ним и расслабленной позе. А напротив него сидела женщина в чёрном платье с глубоким декольте, наклонившись вперёд и что-то рассказывая с такой улыбкой, какой я не видела на лицах его деловых партнёров. Я остановилась. Сумка с мандар

Три мешка картошки стояли у калитки с самого утра, и Светлана, выходя за почтой, чуть не споткнулась о них. Рядом — два ведра моркови, накрытые старой клетчатой тряпкой, и сетка с луком, ещё пахнущая землёй. Она остановилась, поставила сумку на крыльцо и посмотрела на мужа, который в этот момент выруливал «Газель» соседа Толика прямо к воротам. — Серёж, а это куда? — К матери, — бросил он коротко, не глядя на неё, и стал перетаскивать мешки в кузов. — К матери, — повторила она. — Весь урожай? — Не весь. Себе тоже оставим, не переживай. Светлана посмотрела на грядки за домом — пустые, перекопанные, с чёрными провалами там, где ещё вчера торчала ботва. Лук был выкопан весь. Морковь — весь рядок, до последнего корешка. Картофельное поле, которое они с дочкой Алиной полтора месяца окучивали и поливали из лейки, теперь напоминало кладбище — голая земля, кое-где забытая ботва, втоптанная в грязь колёсами «Газели». — Серёж, — она подошла ближе. — Мы это две недели собирали. Я каждый д

Мандарины в вазе на столе уже начали подсыхать сверху, кожура потрескалась мелкими морщинками, и Лена машинально взяла один, покрутила в руках, не очищая, просто чтобы занять пальцы. На кухне пахло хреном и копчёной скумбрией — свекровь резала закуски крупными неровными кусками, как делала это всегда, считая, что мелко нарезанное — не по-домашнему, не по-людски. За окном уже стемнело, хотя было только начало седьмого, и сквозь занавеску пробивался синий уличный фонарь, смешиваясь с жёлтым светом люстры. — Леночка, передай тарелки, — сказала свекровь, не оборачиваясь. Лена передала. Она делала это автоматически уже четвёртый год — передавала тарелки, расставляла стулья, гасила конфликты раньше, чем они разгорались. День рождения мужа собирал человек двенадцать, и в этом доме, доме его родителей, она всегда чувствовала себя немного гостьей в своей собственной семье. Игорь стоял у окна с рюмкой в руке, разговаривал с дядей Толей про машину, про то, что цены на запчасти выросли вдвое,

Полиэтиленовый пакет с документами шуршал в руках, пока Марина спускалась по лестнице нотариальной конторы. В пакете лежала папка — синяя, с тесёмками, — а в ней свидетельство о праве на наследство. Дедушкина квартира на Уралмаше, две комнаты, окна на детскую площадку, где она ребёнком каталась на качелях, пока бабушка звала её домой обедать. Марина остановилась на тротуале, поправила сумку на плече и достала телефон. Хотела написать мужу: «Всё, я теперь собственница». Но вместо этого просто убрала телефон обратно в карман. Решила — сама дома расскажет, за чаем, спокойно. Дорога домой заняла сорок минут на маршрутке. За окном мелькали серые пятиэтажки, рекламные щиты, ларёк с шаурмой на углу, где она иногда покупала еду, когда не было сил готовить. Марина смотрела в окно и думала о дедушке — о том, как он последние два года почти не вставал с кресла, а она приезжала по выходным варить ему бульон и слушать рассказы про войну, которую он не видел, но про которую помнил со слов своего

Апельсины раскатились по полу маршрутки, когда Вера резко наклонилась к окну. Один укатился под чужие ноги в кроссовках, и она машинально подумала: надо будет поднять, неудобно перед людьми. Но рука сама прижала к груди сумку с термосом, а взгляд прилип к тротуару за стеклом. Игорь стоял у входа в кофейню на углу Малышева и Энгельса, держал зонт над женщиной в бежевом плаще. Не над собой — над ней. Зонт перекосило ветром, и он наклонился ближе, что-то сказал, та засмеялась, откинув голову. Светлые волосы, короткая стрижка, не Верина подруга, не коллега — она бы узнала. — Вам выходить? — спросила соседка по сиденью, кивнув на укатившийся апельсин. — Нет, — сказала Вера. — Спасибо, не нужно поднимать. Маршрутка тронулась. Игорь остался стоять с зонтом, превратился в точку, потом исчез за поворотом. Вера сидела с прямой спиной, термос грел колено через ткань сумки, и она думала только одно: надо забрать Симу из художки в шесть, а не в без четверти, потому что сегодня вторник, а по в

Тамара пересчитывала мелочь на кухонном столе, когда вошёл Денис. Монеты лежали кучками по десять рублей — она всегда считала так, ей было удобнее. Рядом стоял список: хлеб, молоко, лекарство для свекрови, проездной. — Чего считаешь? — спросил он, доставая из холодильника бутылку кефира. — Прикидываю, до зарплаты дотянем или нет. — А я тут абонемент в спортзал хочу продлить. Три тысячи. Тамара не подняла глаз. — У нас на лекарства не хватает, Дениска. — Ну так это твои проблемы, — он отпил кефир прямо из бутылки, хотя терпеть не мог, когда так делала она. — Ты у нас в семье добытчица, вот и думай. Она промолчала. За восемь лет брака она научилась пропускать такие фразы мимо, как пропускают капли с прохудившейся крыши — знаешь, что будет течь, подставляешь тазик, и живёшь дальше. Тамара работала в клининговой компании, мыла офисы в бизнес-центре на Малышева. Смена начиналась в шесть утра, чтобы успеть до прихода сотрудников. Платили немного, но стабильно, и график позволял быт

Восемь баночек клубничного и шесть персикового — она специально брала с запасом, потому что в пятницу к ним приезжала свекровь, а свекровь любила, чтобы в холодильнике "было на что посмотреть". Лена выложила их на ленту кассы аккуратной пирамидкой, рядом — творог, хлеб, куриное филе на неделю, и стояла, проверяя список в телефоне, пока Игорь со скучающим видом катил тележку дальше, к стеллажу с пивом. — Это что вообще, — сказал он, не оборачиваясь, кивком указывая на пирамидку. — Йогурты дочке. И тебе, ты их тоже ешь по утрам. — Я не ем эту химию. — Ты ешь, Игорь, каждое утро, я видела пустые баночки в раковине. Он остановился, развернул тележку и без единого слова начал вынимать баночки одну за другой, перекладывая их обратно на полку с молочкой — не туда, откуда она их брала, а на первую попавшуюся, между кефиром и ряженкой, так что кассирша на соседней линии проводила его взглядом. — Игорь. — Нам это не нужно. У нас холодильник забит всякой ерундой, а нормальной еды нет.

Апельсиновые корки лежали на столе горкой, как маленькие лодочки. Аня чистила фрукты машинально, складывая дольки в пластиковый контейнер — Олег любил брать их с собой на работу, хотя в последнее время почти ничего из того, что она готовила, ему не нравилось. — Опять апельсины? — он зашёл на кухню в одной майке, с чемоданом в руке, уже готовый к отъезду. — Лена вон Денису всегда мясное в контейнер кладёт. Котлеты там, плов. А ты мне фрукты суёшь, как ребёнку. Аня закрыла крышку контейнера и поставила его на стол. — Лена встаёт в пять утра, чтобы успеть и плов сделать, и детей в сад собрать. Я думала, тебе нравятся апельсины. — Нравятся, нравятся. Просто я к тому, что Лена как-то умеет успевать. И Светка, жена Игоря, она вообще предпринимательница, и дома порядок, и готовит, и фигура у неё после двух родов как у двадцатилетней. Аня вытерла руки полотенцем и посмотрела на мужа долгим взглядом. Он этого не заметил — копался в чемодане, проверяя зарядку для телефона. — Олег, ты се

Вера домывала последнюю тарелку, когда телефон мужа на подзарядке тихо завибрировал — пришло уведомление. Она не собиралась смотреть, просто рука сама потянулась выключить звук, чтобы не разбудить дочь. Но экран уже горел, и сверху, под привычным значком сообщений, мелькнуло чужое имя: «Олеся. Купи творог, у Темы аллергия на молоко обычное, забыл сказать?» Вера поставила тарелку в сушилку. Постояла. Тема — это ведь не их сын. У них дочь, Машенька, девять лет, аллергий нет, кроме как на мандарины весной. Она не открыла сообщение. Просто запомнила имя и положила телефон туда, где он лежал — экраном вниз, как любил Игорь. — Чай будешь? — спросила она, когда муж вошел на кухню в трениках, с полотенцем на шее. — Буду, — он сел, не глядя на нее, включил телевизор тихим звуком. — Что с лицом такое? — Какое лицо. — Усталое. — Машка два часа гуляла, я весь двор обошла, пока не нашла, — соврала Вера легко, как соврала бы про любую мелочь. — Заигралась с девочками. — Я говорил, надо ей

Наташа приехала в Москву с одной сумкой и 200 рублями в кармане джинсов. Был март, грязный и злой, снег таял прямо на тротуаре и чернел под ногами. Она стояла у выхода из метро «Киевская» и держала в руке листок с адресом — там было написано «Кутузовский проспект, дом 22» и телефон Регины Петровны, которая вела агентство домашнего персонала. Регина Петровна оказалась сухонькой женщиной лет пятидесяти с крашеными рыжими волосами и привычкой смотреть поверх очков. Она оглядела Наташу с головы до ног — толстую куртку, стоптанные сапоги, аккуратно заплетённую косу. — Опыт есть? — спросила она. — В гостинице работала. Три года. Горничной. — Рекомендации? Наташа протянула сложенный лист. Регина Петровна развернула его, пробежала глазами. — Из Рязани? — Да. — Семья есть? — Нет, — сказала Наташа. — Никого. Регина Петровна снова посмотрела поверх очков. Что-то в этом «никого» её, видимо, устроило — может, поняла, что ни больные родственники, ни дети не будут отвлекать от работы. —