ВасиЛинка

— Лето, а у тебя в спальне батарея жарит. Бесхозяйственность. Раиса Петровна сказала это, едва переступив порог, — не поздоровавшись, ткнув пальцем в сторону комнаты, будто пришла с проверкой, а не в гости. За её спиной, в полумраке лестничной площадки, переминалась тётя Люся с пакетом из «Пятёрочки». Кира отступила, пропуская. Через приоткрытую дверь в спальню действительно тянуло сухим теплом — батарея стояла горячая с июня, сбой в стояке, управляющая компания обещала «на той неделе». — Здравствуйте, — сказала Кира. — Здравствуй, здравствуй. — Бывшая свекровь прошла в коридор первой, окинула его хозяйским взглядом, как принимают работу. На пухлых пальцах блеснули массивные золотые кольца. — Тапки-то гостевые есть? Раньше были. — Где и были. Это была двушка в Реутове. Восемь с лишним миллионов по нынешним ценам — Кира узнавала, когда выставляла на продажу. Покупали в браке, в ипотеку, записали по половине каждому: ½ и ½, как честные люди. Развелись два года назад, поделили честно, юри

Морковку Тамара Сергеевна резала соломкой — мелко, кружочками Мишка не ел, выбирал из супа и складывал на край тарелки. Нож стучал по доске ровно. Семь сорок утра, а на кухне уже шипел лук на сковородке и бубнили за стеной мультики. Позвонили в дверь. Алина вошла не разуваясь, поставила сумку на стул. — Мам, я Соню оставлю, ладно? У меня маникюр, потом по делам. Заберу к семи. Вы же всё равно дома. Не вопрос. Между делом. — Оставляй, — сказала Тамара Сергеевна. — И Мишку из школы заберёте? Андрей допоздна. — Заберу. — Вы золото, мам. — Алина чмокнула воздух у её щеки и убежала. «Вы золото». Это говорилось часто. И всегда в одну и ту же секунду — когда что-то на неё перекладывали. Не до, не после. Ровно в момент передачи. Дверь хлопнула. Тамара Сергеевна вернулась к морковке. На стене тикали часы — старые, с гирьками, мамины. Мама привезла их из Иваново, когда переехала доживать. Часы били каждый час, глуховато, будто из-под подушки. Восемь они отбили, пока доваривался суп. Так шло трет

— Свадьбы не будет. Но из дома я пока не съеду — мне сейчас удобнее тут разбираться в себе. Антонина поставила чашку. Не уронила, не дёрнулась — просто поставила на блюдце, ровно, без звука. Это говорила не дочь. Это говорил Артём, по громкой связи, потому что Вика держала телефон в одной руке, а другой комкала кухонное полотенце. Дело было в апреле, на кухне у Антонины, в её квартире в Подольске, куда дочь приехала с этой новостью в десять вечера. — Артём, — сказала Вика в трубку ровно. — Ты понял, что сейчас сказал? — Ну а чего такого. Дом-то нам подарили. Обоим. Антонина слушала и считала про себя. Привычка с работы — она тридцать лет в бухгалтерии комбината, цифры у неё сами складываются. Дом в посёлке под Чеховом, шесть соток, кирпич, баня. Четыре с небольшим миллиона. Подарок дочери на свадьбу. Дарственная — на дочь. Одна подпись у нотариуса, согласие будущего зятя не требуется, потому что какой он зять, если свадьбы нет. — Обоим, — повторила Вика. Тихо, с вопросом. — Ну да. Анто

— Ты же продашь свой старый дом, поможешь маме с квартирой? Лена не повернулась от плиты. Только убавила огонь под сковородой и переставила крышку на соседнюю конфорку — чтобы не залило. В прихожей Костя стягивал ботинки, не развязывая шнурки, по своей всегдашней привычке. За его спиной, в проёме, стояла Раиса Фёдоровна — в бордовом плаще, с пакетом из «Пятёрочки» в руке. Пришли вместе. Значит, обсудили заранее, в машине, по дороге. Значит, к ней пришли уже с готовым решением. — Здравствуйте, мама, — сказала Лена. — Здравствуй, Леночка, — пропела свекровь и прошла в кухню как к себе, поставила пакет на стол. — Мы тут с Костенькой подумали. Чего твоему дому стоять-то, пустому. Тоска одна. Лена сняла сковороду с огня. Её дом стоял в Кашире — двести километров от Москвы, частный, на шести сотках, с яблоней у крыльца. Яблоню они с отцом посадили, когда Лене было одиннадцать. Отец умер четыре года назад, мать — за два года до него. Дом перешёл Лене по наследству, единственной дочери, оформл

— Это дом моего внука. Тут я решаю, где чему лежать. Вера переступила порог прихожей — и встала. В коридоре уже стояли тапки свекрови, домашние, войлочные, носами к стене. На вешалке — её плащ. А на тумбе, там, где Вера утром оставила ключи, теперь лежали чужие очки в футляре. — Тамара Петровна. Вы как вошли? — Ключом, как же ещё, — свекровь даже не обернулась. Она стояла в комнате сына — теперь уже её, Вериной, комнате — спиной к двери и перекладывала бумаги. Веером, по столу. Паспорт. Свидетельство о рождении Кирюши. Розовый бланк с печатью загса. — Я тут порядок навожу. Это что у тебя за бардак на столе? Документы как попало раскиданы, ребёнок растёт в хлеву. Вера прошла в комнату. Папка с документами — её папка, которую она держала в верхнем ящике, — была раскрыта. Всё разложено по столу чужими руками. — Это мои документы. Зачем вы их трогали? — А чьи ж ещё? — Тамара Петровна наконец повернулась. Кримпленовая блузка в крупный горох, на пальцах — три золотых кольца. — Внук мой? Мой.

— Мне спальню, дочери детскую, Геночке гостиную, а ты, милочка, на кухне на диванчике перекантуешься, не баре. Полина опустила два пакета из «Пятёрочки» прямо на пол прихожей, в проходе. В её прихожей. В её квартире. Через открытую дверь зала было видно: золовка Инна водит ладонью по корешкам книг на стеллаже, наклоняет голову к плечу, оценивает. — У тебя тут ничего ценного-то нет? — обронила Инна, не оборачиваясь. — Стеллаж этот, барахло. Под телевизор место расчистим. Свекровь, Галина Петровна, стояла посреди комнаты в бордовом берете, который не сняла даже в квартире, и пальцем чертила в воздухе план. Спальня. Детская. Гостиная. На полу у дивана — пакет из дешёвого магазина и три контейнера с разноцветными крышками. Муж, Геннадий, сидел в кресле в своей флисовой кофте и смотрел в телефон, где беззвучно сталкивались машины на канале про аварии. Не поднял головы. Полина закрыла входную дверь. Сняла наушники с шеи, положила в карман. — Интересное кино, — сказала она. Квартиру эту — дву

— Платье надень другое. Это для рынка, не для ресторана. Марина застегнула ремень безопасности и посмотрела в окно. — Платье нормальное, — сказала она. — Нормальное — для поликлиники. — Олег вырулил на трассу. — Там люди серьёзные. Костин с женой, Артемьев. Заказчик из Питера приедет, ради него всё затевается. Ты сядешь с жёнами, в торце. Про работу — молчок. — Почему молчок? — Потому что ты у меня айтишница без году неделя, а там разговоры взрослые. Спросят — скажешь: домохозяйка. Дома, мол, по хозяйству. Так проще. Марина молчала. Олег воспринял молчание как согласие. Он всегда так делал. — И вот ещё. Не лезь в беседу. Кивай, улыбайся. Жёны там обсудят свои шторы-санатории, тебе самое то. А я с мужиками. Сегодня вечер решающий, понимаешь? Если Питер подпишет — это годовой контракт. Мне нельзя проколоться из-за того, что жена ляпнет лишнее. — Я поняла, Олег. — Вот и умница. Он включил радио. Разговор для него был окончен. Марина смотрела на свои руки. Восемь лет в проектировании промы

— Где мы теперь огурцы брать будем?! Ты нашу дачу сдала?! Тоня поставила сумку на землю у калитки. Не открыла её сразу — постояла, глядя на чужие синие тапки, аккуратно стоявшие на ступеньке крыльца. На веранде сидел мужчина с ноутбуком, на грядке у клубники спиной к ним возилась женщина в косынке. Золовка, Жанна, налетела от соседнего забора, где, видимо, караулила всё утро. В руке — телефон, на пальце крупный браслет с подвесками-сердечками звякнул, когда она ткнула рукой в сторону веранды. — Это что вообще такое?! Это кто?! — Арендаторы, — сказала Тоня. — С июня по сентябрь. — Какие арендаторы?! Это наша дача! Вот оно. «Наша». Тоня подняла сумку, перехватила удобнее. За двадцать два года это слово она слышала тысячу раз. «Наша картошка», «наши заготовки», «к нам на дачу». «Наша» — это когда в мае она с мужем перекапывала, в июне полола одна, в июле таскала воду из колодца по две лейки, а в августе вся родня съезжалась «на свежий воздух», ела с грядки и обсуждала, что огурцы в этом г

— Я тут всех на лето расписал. Мама на июнь, Светка с детьми на июль, Витя на август. Хорошо же придумал? Марина не ответила сразу. Дочистила морковку, положила нож на доску и только потом выпрямилась. На кухне, кроме них двоих, сидела Светка — золовка, сестра Олега. Пила чай, листала телефон, краем глаза следила, как брат раздаёт чужое лето. — Сам придумал? — спросила Марина. — А чего тут думать. Дача стоит, пусть люди отдохнут. Лето короткое. — Угу. — Я уже маме сказал. Она обрадовалась. С первого июня заедет, до конца месяца. Воздух, грядки, ей полезно. Марина вытерла руки о полотенце. Полотенце повесила ровно, уголок к уголку. — А меня спросить? — А чего спрашивать? — Олег искренне удивился. — Ты ж не против всегда была. Не была против. В этом и был фокус. Двенадцать лет не была против. Дача стояла не сама по себе. Дача была родительская — Маринина. Участок в шестидесяти километрах от города отписал ей отец восемь лет назад, оформил дарственную при жизни, чтобы потом никто не делил

— Ты бы хоть постелила гостям нормальное, а не эту дерюгу! Свекровь стояла посреди гостиной с пледом в руках и встряхивала его так, будто выбивала из него пыль чужих грехов. Лариса замерла в дверях с дорожной сумкой на плече. Воскресенье, дом под Воронежем, до которого она два часа добиралась на электричке и автобусе, потому что машину муж забрал «на рыбалку». — Тамара Степановна, я только вошла. — Вот и я говорю — вошла и сразу нос воротит! — свекровь швырнула плед на спинку дивана. На пальцах у неё блеснул широкий браслет с подвесками-монетками, который Лариса видела на ней третий год подряд по большим поводам. — Мы тут с Жанночкой прибрались, проветрили, а она ходит, как ревизор. Жанночка — золовка, Жанна — сидела за столом в кухонной зоне и листала что-то в телефоне, не поднимая глаз. Перед ней стояла открытая банка дешёвого майонеза и нарезанный батон. По-хозяйски. Будто это она тут платила за каждый гвоздь. Лариса прошла на кухню. Поставила сумку. Огляделась. Кофемашины на столеш