Османская Империя

Воздух в покоях султанзаде Вакыфа был тяжелым от аромата жареного ягненка с айвой и дорогого махмудийе, но еще тяжелее он был от недосказанности. Они сидели на низких тахтах, под шелковым балдахином, расшитым золотом, — эти двое, составлявшие плоть и кость старой Порты. Вакыф, с холеными пальцами, лениво отправлял в рот виноградины, тогда как Патрон Халил ел жадно, с хрустом разгрызая кости птицы, будто сминая вражеские укрепления. Контраст был разителен: утонченность вырождающейся знати и мощь выходящей из низов военной кости. Слуги-евнухи бесшумно меняли блюда, опуская взгляды. Речь шла о том, что волновало все Стамбулово дно: «Новый порядок». — Ты видел эти мундиры, султанзаде? — пророкотал Халил, вытирая жир с усов тыльной стороной ладони. — Франкские сюртуки. Наши янычары теперь похожи на приказчиков из Галаты. Султан строит свой новый дворец в европейском вкусе, а закон шариата пытается закопать под бумагами с западными виньетками. Вакыф покачал головой, и янтарные четки м

В покоях султана тяжелые парчовые занавеси чуть колышутся от ветра с Босфора, впуская в мраморный зал солнечных «зайчиков», играющих в изразцах. Пахнет сандалом и розовой водой. Султан Ахмед не просто правитель, он поэт. В руке он держит чётки из янтаря, но его взгляд устремлён в маленький макет фонтана, стоящего на столе. Он говорит негромко, но в голосе — сталь: — Мой архитектор, Мехмед-ага. Слушай и запоминай каждое моё слово. Я повелеваю не просто фонтан. Я повелеваю создать из камня и воды мою любовь к той, чьё имя теперь принадлежит только Раю — моей великой Валиде Рабин Гульнур Эметуллах султан. Она каждое утро омывала руки, глядя на цветущий сад. Сделай так, чтобы каждый путник, утоляя жажду, вспоминал о её доброте, а каждый дервиш, проходя мимо, читал суру за упокой её души. Камень пусть будет цвета утренней зари, а вода — звонче её голоса. Архитектор (он же главный каллиграф): Седовласый мастер в чалме, склонившись в глубоком поклоне, но осмеливаясь поднять глаза. Он л

Коридоры дворца Топкапы тонули в багряных отсветах заката, пробивающихся сквозь резные решётки. Шехзаде Осман, шагал по мраморным плитам, чувствуя под ногами их вековой холод. Мысли его витали далеко от дворцовых интриг, как вдруг на крутом повороте, ведущем к покоям его тёти Хатидже султан, он столкнулся с нею. Служанка Гюльбахар, спешившая с подносом пустых кувшинов, замерла как вкопанная. От неожиданности она прикусила губу и тут же опустила глаза в пол, пряча под длинными ресницами испуг. Шехзаде Осман остановился, разглядывая её с лёгкой усмешкой. В его взгляде скользнула искра интереса. — Гюльбахар, — голос его звучал повелительно, но мягко. — Сегодня вечером, когда луна взойдёт над куполами, ты принесёшь шербет в мои покои. Самый холодный, с гранатовым соком, как я люблю. Девушка послушно склонила голову в глубоком, её пальцы сильнее сжали края подноса. — Слушаю и повинуюсь, мой господин, — прошептала она, но внутри её всё сжалось от дурного предчувствия. Сердце билось где

Верфь в Галате гудит от тысяч голосов. Пахнет смолой, деревом и морем. Великий визирь Ибрагим-паша ведёт шехзаде Махмуда вдоль стапелей, где достраиваются галеры. Паша держится с той особенной, подчёркнутой почтительностью, которая граничит с наставничеством. Он останавливается у носовой части флагманской каракки, кладёт руку на резную корму и обводит взглядом горизонт, усеянный мачтами. -Смотрите, шехзаде, — говорит Ибрагим-паша голосом тихим, но твёрдым. — Это не просто корабли. Это рука султана, протянутая к трём морям. Каждая галера — провинция. Каждая пушка — указ. А весь этот флот — тень власти Вашего дяди повелителя,которая падает от Адриатики до Индийского океана. Он поворачивается к шехзаде Махмуду, и на мгновение в его глазах мелькает то самое выражение — умное, опасное, чуть насмешливое, за которое потомки запомнят его как самого заносчивого визиря Порты. - Но власть, шехзаде, не передаётся по рождению. Её берут. Её удерживают. И теряют — тоже сами. Так что смотрите не

Утро только начинало золотить высокие своды гаремных покоев, когда султан Ахмед, оставив заботы дивана, вошёл в отведённую для детей комнату. Он застал сыновей за низким столиком из инкрустированного перламутром дерева: маленький шехзаде Мустафа, которому едва минуло три года, сосредоточенно катает деревянный шарик по шёлковой подушке, а девятилетний шехзаде Сулейман сидит с прямой спиной, изучая вчерашние каллиграфические строки. — Мои любимые Шехзаде, — голос султана прозвучал мягко, но с той властной ноткой, что заставляла даже взрослых сановников замирать. Он опустился на расшитую подушку рядом с сыновьями, и Мустафа тут же, неуклюже потянулся к нему пухлыми ручками. Ахмед поцеловал малыша в макушку, пахнущую миндальным маслом, и перевёл взгляд на старшего. — Отец, — Сулейман отложил бумаги и, по всем правилам склонил голову, не сводя с султана живых, умных глаз. — Сегодня учитель снова хвалил меня перед остальными. Он сказал, что я запомнил семь сур из Корана за три дня и чт

Султанзаде Вакыф въехал в Топкапы, когда азан с мечети Михримах-султан уже растворился в багряных сумерках. Три луны он провёл в Румелии, усмиряя беев, которые тайно слали письма в Крым. И вот — приказ султана Ахмеда. Три слова: «Явись немедленно». Без объяснений, без милостивого «да продлит Аллах твои шаги». Всадники его бейлика остались у казарм янычар, но Вакыф сам слышал их шепот: «Тюльпаны во дворце давно завяли, а подати цветут буйным цветом». Он велел им молчать. Однако в каждом квартале застал ту же глухую злобу: лавочники заколачивали ставни раньше положенного, а дервиши на базарах говорили открыто — «Султан забыл пророка ради франкских безделушек». Ворота Топкапы он пересёк без доклада. Капиджи с низким поклоном пропустили сына Хатидже султан. Мать он нашёл не в её привычных покоях, а в библиотеке, примыкающей к Залу Дивана. Хатидже-султан сидела над свитком налоговых регистров. На ней было простое полотняное платье, без драгоценностей. Только перстень на тонком пальц

Май 1719 года После совместной охоты султана Ахмеда и его племянников , наставник двадцати трехлетнего шехзаде Махмуда с улыбкой замечает вслух при отце султане Ахмеде: -Воистину, шехзаде Махмуд подобен Давиду. Знаете, повелитель, когда он вчера в стрельбе из лука победил шехзаде Османа, то шепнул слугам: “Всевышний дал старшинство, чтобы направлять младших, а не соревноваться с ними. Осман ещё дитя”. Всего лишь скромность... но как тонко подмечено, не правда ли?» Султан рассмеялся, но шехзаде Осман сжимает поводья. Ему 20 лет, и намёк на «дитя» жжёт его. Шехзаде Осман вырос, но ненависть и зависть к старшему брату с помощью наставников навсегда засели в его сердце. Хатидже-султан застала Рабию Шерми в её покоях на закате, когда воздух в гареме становится тяжёлым от ладана и ожидания. -Падишах сегодня одинок, — сказала султанша, даже не сев на поданную подушку. Голос её звучал как приказ вышитый шёлком. — Я распорядилась, что этой ночью ты пойдешь к нему. Я велела твоим

Последние лучи солнца золотили резные ставни покоев умершей валиде Эметуллах султан, превращая их в клетку, из которой только что выпустили птицу. Хатидже-султан, сестра падишаха, сидела на низком диване, обитом шелком, и нервно теребила край изумрудного платья. В углу замерла старая Афифе. Афифе выглядела чужой в этом дворце, словно призрак ушедшей эпохи. Её руки, перепачканные застарелой хной, дрожали, когда она в последний раз складывала вещи покойной госпожи — валиде Эметуллах-султан, матери Ахмеда III. — Хатидже султан... — голос Афифе скрипел, как несмазанная дверь гаремной бани, — я служила Вашей матери сорок лет. Но... держать ключи от женского султаната у меня сердце больше не выдержит. Хатидже султан сжала зубы. Сегодня утром брат-султан, подписывая очередной фирман о строительстве фонтанов, спокойно, как о погоде, объявил: «Гарем отныне под твоей рукой, сестра. Матери нет, Михришах еще неопытна в этих делах». Афифе поправила выцветший платок и низко поклонилась. - Про

Во дворце Эдирне в покоях Эметуллах султан пахло ладаном и увядающими розами. Афифе, служанка, чьи руки помнили тепло молодости госпожи, сидела на низкой табуретке у изголовья. Свет единственной масляной лампы выхватывал из темноты восковое лицо Эметуллах Султан — лицо женщины, которая пережила гаремные заговоры, падения визирей и смерть супруга, маленьких внуков и собственного сына. Старая валиде султан дышала тяжело, с хрипом. Афифе, желая успокоить ее последние минуты, прошептала: — Валиде султан, вот бы увидеть вам сейчас маленького новорожденного шехзаде Мустафу. Веки валиде Эметуллах султан дрогнули. Она медленно, с трудом повернула голову. Её глаза, еще недавно мутные, на мгновение стали острыми, как лезвие ятагана. — Пусть его будущее будет светлым, — тихо ответила она, и добавила- Все они, эти прекрасные мальчики в золотых кафтанах, однажды идут одной дорогой. Либо их ноги касаются трона, либо их шеи касается шелковая тетива или Кафес. Жизнь научила всему. Одно радует,

Прошло время. Дни, недели, месяцы летели безвозвратно. В Османской Империи все менялось. Наступало время, когда Османская империя действительно «открыла окно» в Европу, одновременно пытаясь не разрушить свои тысячелетние устои. Стамбул извивается, как огромный дракон, скованный артритом. Узкие улицы пахнут кожей, чесноком и тысячелетием. Вода в Золотом Роге кажется густой и черной от веков. Султан Ахмед не рубит сплеча. Вместо того чтобы ломать стены, он заказывает у европейцев пожарные насосы и стекла для дворца. Это маленькая трещина. Но через нее просачивается ветер перемен. Империя начинает течь, как вода из кувшина, у которого отбито горлышко. Сначала медленно — новый сорт тюльпанов из Голландии, потом быстрее — типографский станок (запрещенный ранее консерваторами). Течение сбивает вековую пыль. Эстетика перемен. Европейское в османском. Султан Ахмед не хочет стать европейцем, он хочет превзойти Восток, используя инструменты Запада. Дворец Садабад (Сладкие воды Европы):