Истории за чашечкой кофе

Чайник только закипел, когда телефон завибрировал на подоконнике и чуть не свалился в раковину. Я успела подхватить его мокрой рукой и глянула на экран. «Папа». Сердце ёкнуло. Отец просто так не звонил. Обычно – по делу, коротко, по-военному. А если звонил в воскресенье, в девять утра, значит, случилось что-то из ряда вон. – Я уже на вокзале, встречай, – голос звучал бодро, без всяких «здравствуй» и «как дела». – Стою тут, понимаешь, электричку вашу жду обратную, а она через четыре часа только. Дай, думаю, до тебя доеду. Не прогонишь? Я отставила кружку и посмотрела на кота Тимофея, который безмятежно дрых на моём единственном приличном свитере. Вот тебе и тихое воскресенье. – Не прогоню, пап. Сейчас приеду. Ты только на лавочке посиди, не стой на сквозняке. – Не командуй тут! – хмыкнул отец и отключился. Я переглянулась с котом. Тимофей зевнул во всю розовую пасть и перевернулся на другой бок. Ему-то что. А мне предстояло за полчаса привести себя и квартиру в состояние «дочь не совсем

Дверной звонок разорвал тишину в десять вечера. Я отложила книгу и, не зажигая свет в прихожей, подошла к глазку. Сначала увидела только красное пятно — букет. Потом разглядела лицо. Сергей стоял на площадке, переминаясь с ноги на ногу, и нервно поправлял воротник мятой рубашки. Ровно год прошёл с того дня, как я сказала ему: «Уйдёшь — назад не пущу». Он тогда усмехнулся и ушёл, оставив ключи на тумбочке. Теперь вернулся. Я смотрела на его лицо в искажении линзы и не узнавала. Год назад он выглядел иначе: подтянутый, уверенный, с вечной усмешкой в уголке губ. Сейчас плечи опущены, под глазами тёмные мешки, рубашка помята так, будто он спал в ней. Букет из пяти красных роз, перевязанных белой атласной лентой, дрожал в его руке. Он не звонил. Не писал. Не пытался вернуться. Исчез на год, как в воду канул. А теперь стоит, как ни в чём не бывало, с этими дурацкими розами. Я прижалась лбом к двери и прикрыла глаза. Тот последний разговор случился в ноябре. За окном лил ледяной дождь, и капл

Я увидела их раньше, чем они меня. В коридоре поликлиники пахло хлоркой. Запах въедался в одежду, в волосы, в саму кожу. Я сидела на жёстком стуле, прижимая к груди папку с анализами, когда услышала этот звук. Скрип. Мерный, с присвистом, будто несмазанное колесо тёрлось о резину. Сначала он просто раздражал, как жужжание мухи в тихой комнате. Потом я подняла глаза. Олег сидел в инвалидной коляске. Подбородок безвольно лежал на груди, голова была чуть повёрнута в сторону, и я видела его левый профиль. Татуировка в виде якоря выглядывала из-под закатанного рукава рубашки. Левая рука, та, которой он когда-то придерживал мою голову, целуя на прощание перед работой, висела плетью возле колеса. Пальцы скрючены, указательный согнут под неестественным углом. Лика толкала коляску. Я не сразу узнала её. От той Лики, которую я помнила, остался только рост: маленькая, щуплая, на полголовы ниже меня. Волосы, раньше струившиеся светлым шёлком до лопаток, были коротко, почти под машинку, острижены.

– Ты ешь, дочка. Растёшь, – этот голос, глуховатый и чуть надтреснутый, я буду помнить всегда. Но в то утро я ещё не знала, что он прозвучит. Я шла в школу, сжимая в кармане старый, почти пустой кошелёк, и думала только о том, как сильно хочется есть. Утро выдалось серым и промозглым, типичным для конца октября. Ветер швырял в лицо мелкую водяную пыль, забирался под воротник старенькой куртки, которую я носила ещё с прошлого года. Куртка была хорошая, тёплая, но манжеты уже обтрепались, а молния то и дело расходилась. Я шла и думала о том, что сегодня на завтрак была только вода. Мама, уходя в свою ночную смену, оставила на столе записку: «Катюша, хлеб в хлебнице, масло в холодильнике. Я приду утром, ложись без меня». Но хлеба в хлебнице не оказалось – только крошки. Масло было, но есть его без хлеба было невозможно. Я попила воды из-под крана и вышла. Голод был привычным. За последние полгода я научилась его терпеть. Сначала он был острым, скручивал желудок, вызывал тошноту и головок

Когда на большом экране вместо свадебного слайд-шоу появилась переписка из чата «Пацаны», я ещё смеялась. В зале гремела музыка, гости поднимали бокалы, тамада Павел что-то кричал в микрофон про «сладкую жизнь». А потом я прочитала первое сообщение, и смех застрял в горле, как острый осколок. Это был чат Артура. Его фотография на аватарке – та самая, где он в расстёгнутой рубашке на пляже в Таиланде. Его ник – «Арчи». Его сообщения, которые он писал несколько месяцев назад, когда мы уже подали заявление в ЗАГС. Первое: «Спорим на полтос, дура возьмёт ипотеку на себя через месяц?». И ответ кого-то из его друзей: «Да сто пудов, она же влюблена по уши, подпишет что угодно». Экран был огромный, метра три в ширину. Буквы горели белым по чёрному, их читали все. И я. И мама. И его мать. И сто двадцать гостей, приглашённых разделить самый счастливый день нашей жизни. Свадебный банкет в ресторане «Белый сад» был в самом разгаре – шампанское лилось рекой, официанты разносили горячее, в воздухе п

– Сколько раз повторять: выброси этот хлам, – Виктор стоял в дверях моей комнаты, и его палец указывал на книжную полку. Там, аккуратно выстроенные по алфавиту, стояли старые потрёпанные тома с отцовскими пометками на полях. Рядом в деревянной рамке улыбался с фотографии отец. Я сжала зубы и впервые за три года не отступила. В комнате пахло пылью и старыми книгами – этот запах я помнила с детства, когда отец приносил мне очередной томик сказок, и мы вместе вдыхали аромат типографской краски. Виктор стоял на пороге, заслоняя собой свет из коридора, и от него разило дорогим одеколоном, который я всегда ассоциировала с чем-то чужим и враждебным. Он был одет в свою неизменную рубашку поло и брюки со стрелками, хотя на часах было всего девять утра субботы. Для него не существовало выходных, когда можно расслабиться – он всегда был при параде, словно ждал инспекции. – Ты меня слышала, Алиса? – он повысил голос, заметив, что я не двигаюсь с места. – Я сказал: выброси этот мусор. И рамку эту

– Поплачь, легче станет, – прошептала мне на ухо Ирина и сжала локоть. Я стояла и смотрела на восковое лицо Олега. Родственники всхлипывали, его вторая жена рыдала в голос, прижимая к лицу мокрый платок, кто-то из детей испуганно жался к матери. А я не могла. Не потому, что была сильной. Просто он ушёл от меня дважды, и все слёзы кончились ещё в первый раз. Ноябрьский ветер трепал венки и ленты, швырял в лицо мелкую водяную пыль. Я подняла воротник пальто – того самого, серого, купленного на распродаже три года назад, – и отступила на шаг от края могилы. Вокруг стояли люди, которых я не знала или знала слишком давно: его коллеги с механического завода, соседи по даче, какие-то дальние родственники из Твери. Они бросали на меня осторожные взгляды и отводили глаза. Я понимала, о чём они думают. Первая жена. Брошенная. Пришла проститься или позлорадствовать? Но никто не решался подойти и спросить. Ирина стояла рядом и молчала. Она была единственной, кто знал правду. Знала, чего мне стоил

Я сидела на веранде, укутавшись в старый клетчатый плед, и смотрела, как море лижет песок. Волны накатывали одна за другой, шипели, отступали, оставляя на мокром песке белую пену. В такие минуты мне казалось, что время остановилось – нет ни вчера, ни завтра, только этот бесконечный ритм, убаюкивающий, как колыбельная. Чайка прокричала над головой, и я подняла глаза – небо было бледно-голубое, выцветшее от солнца, как старая рубашка. Я вздохнула и отпила глоток из кружки. Чай давно остыл, но мне было лень вставать и подогревать. Здесь, у моря, я разучилась спешить. Телефон зазвонил, когда я уже собиралась идти в дом. Звонила Рита – моя бывшая соседка, единственная, с кем я ещё поддерживала связь из прошлой жизни. Она всегда начинала разговор с одного и того же: – Алло, Вера Сергеевна, вы там как, не замёрзли у своего моря? – У нас плюс двадцать, Рита. И ветер. Но я не мёрзну. – А я вам новости принесла. – Она помолчала, и я услышала, как она прикуривает. – Ваши-то... наследнички. Опять

– Ань, она тут, – Дениска выглянул из прихожей и как-то странно глянул, будто сам не верил. – Мать. С чемоданом. Я так и застыла с ложкой над кастрюлей. Вот те раз! Год назад эта самая Галина Степановна кричала на нашей кухне, что мы ей должны до конца жизни, а теперь сама пришла проситься. И вид у неё был – краше в гроб кладут. Мокрая, платок набок съехал, помада размазалась, и глаза красные, как у кролика. Стоит на пороге и молчит. А чемодан-то старый, ещё советский, с оторванной ручкой – видно, второпях хватала, что под руку попалось. – Ну, проходи, – говорю, а сама думаю: «Господи, за что мне это?» Она в прихожую шагнула, и с неё натекло – дождь на улице лил как из ведра. Я полотенце дала, она вытерлась кое-как и вдруг как запричитает: – Анечка, выгнала меня Карина! Продала квартиру, паразитка, и меня за порог! Ни стыда ни совести у неё! Можно я у вас поживу? Ну хоть недельку, пока я что-нибудь не найду! Я на Дениса глянула. Он стоял, руки в карманы засунул, и смотрел на мать так,