Проза Софьи Крайней

– Маринка, опять суп вода! У тебя сын мой что – на воде живёт? Тамара Семёновна сняла серое пальто с лисьим воротником и поставила на стол свой пирог с яблоками в фольге. Каждую субботу пятнадцать лет подряд – этот пирог. Сначала я была тронута. Потом привыкла. Сейчас от запаха корицы у меня сводит зубы. – Суп с фрикадельками, Тамара Семёновна. Я варила два часа. – Два часа можно борщ сварить. С костью. А это – так, бульончик. Она прошла на кухню в туфлях. Я пятнадцать лет прошу разуваться. Она «забывает». Олег сидел в кресле в гостиной. Телевизор. Футбол. Он даже не повернул головы, когда мать вошла. Просто сказал: «Привет, мам». И всё. – Олежек, иди кушать! Я тебе пирог привезла, тёпленький ещё. Аня поднялась из своей комнаты на запах. Пятнадцать лет, восьмой класс, очки в тонкой оправе. – Бабуль, привет. – Ох, Анечка, ну что ж ты сутулишься? И джинсы эти рваные – мама тебе позволяет в таком ходить? Я Олежке в твои годы такого бы не разрешила. Аня посмотрела на меня. Я отвела глаза.

– Опять чек на тысячу двести, – Игорь поднял глаза от моего кошелька. – Ты вообще себя не сдерживаешь. Я поставила пакет с молоком на стол. В пакете лежали лекарства для мамы – её сердечные капли и таблетки от давления. Тысяча двести – это и есть лекарства. – Это маме, – сказала я. – На месяц. – Опять для своей семьи. А копить кто будет? Семь лет я была за ним замужем. Четыре из них – на режиме «экономия ради квартиры». Это он же и придумал в двадцать втором, когда Алина, его младшая сестра, въехала в новую двушку на Юго-Западе. Привезла нас тогда показывать, водила по пустым комнатам, говорила: «Сама заработала, своими ручками». Игорь приехал домой ошпаренный. Сказал: «Маринка, начнём и мы. Через три-четыре года – свои стены». И я начала. Зарплата у меня была восемьдесят. Из них пятьдесят шло в нашу копилку – на отдельный счёт в Сбере, на который мы оба имели доступ. Десять – маме. Двадцать – на себя: проезд, обеды, всё остальное. На двадцать тысяч я жила. Не покупала туфли. Не ходила

– Анна Тарасовна, вы сначала сядьте. Лена стояла на моём пороге одна, без Мишки, в обычный вторник, когда Андрей был на работе. За десять лет, что она была моей невесткой, она ни разу не приезжала вот так – без звонка, без пирога, с лицом белым, как стена. Я провела её на кухню, налила чаю. Она к чашке не притронулась. – У вашего сына другая женщина, – сказала она ровно. – И я знаю про это не первый месяц. Я знаю уже год. Чайник ещё шумел на плите. Я его выключила, чтобы руки чем-то занять. – Лена, – начала я осторожно, – может, ты что-то не так поняла. – Я всё поняла правильно. Ещё год назад поняла. – Она смотрела мне прямо в глаза. – Я молчала ради Мишки. Ребёнку пять лет, ему нужен отец дома, а не сказка про дружную семью. Я думала, перемелется. Не перемололось. Она рассказала коротко, без подробностей, и я была ей за это благодарна. Год назад случайно увидела в его телефоне то, что видеть не хотела. Не одно сообщение, не два. Он по выходным «работал», возвращался к ночи, говорил, ч

– Ир, ну ты посмотри на себя. Платок этот, тапки. Бабка бабкой. Сергей стоял у холодильника, открывал и закрывал дверцу. Туда-сюда. Как будто там должно что-то появиться. Я сидела за столом и листала квитанции. Двадцать семь лет одной фамилии. Двадцать семь лет привычки молчать, когда он начинает с порога. – Зал бы какой нашла, что ли. Лена вон, диспетчер новая, ей тридцать два, а выглядит на двадцать пять. Не сравнить. Я подняла глаза. Лена. Запомнила имя. – Записаться в зал – это пять тысяч пятьсот в месяц. Где деньги? Он засмеялся. Как будто я сказала глупость. – Слушай, ну хочешь – возьми с моей карты. Только не нойте потом, что на отпуск не хватило. В коридоре зазвонил телефон. Митя выскочил из своей комнаты, схватил трубку. Пятнадцать лет ему было тогда, тощий, в очках, которые я ему купила год назад – Сергей обещал оплатить, забыл. Митя сказал в трубку: «Папа, мама дома», и протянул мне. Сергей разговаривал минут пять. О кредите. Кивал, «да-да, она подпишет, не вопрос». Положил

– Лара, ну сколько можно ездить на этой развалюхе? Соседи смеются. Виктор стоял в прихожей, ковырял ключом в замке моего брелока. Я молча забрала ключи. На брелке висел синий дельфинчик – Артём подарил мне на день рождения, сам выбирал в киоске. – Это не развалюха. Это моя Киа. Я её четыре года вожу. – Вот именно. Четыре года. Маме на курорт нельзя свозить – у тебя «нет лишних денег», а на бензин для этого корыта есть. Я опустила сумку на пол. Пятнадцать лет я слушаю эти разговоры. Пятнадцать. С самой свадьбы – «мама то, мама сё». Зинаида Павловна никогда ничего не подарила Артёму. Десять дней рождения сына – десять «забыла», «давление», «потом купим». А мне в её доме каждый раз ставили чашку без блюдца. – Витя, я три года копила на эту машину. По двенадцать тысяч с зарплаты откладывала. Сама. Без тебя. – Ну и что? Деньги-то семейные. – Я работаю, между прочим. Бухгалтером. Семь дней в неделю в этом году. – А я что, не работаю? Я ушла на кухню. В чайнике плавал лимон, нарезанный с утра

– Марина, ты что, совсем стыд потеряла? Мать звонила в десять утра, в субботу. Я как раз снимала со сковородки первый блин. Воскресенье ещё не наступило, но я почему-то начала печь раньше – не спалось. – Мам, доброе утро. – Какое доброе? Артём вчера узнал про квартиру. Ты подписала на себя? Я выключила плиту. Тапки отца стояли в коридоре, у вешалки. Я их перевезла из его однушки сразу после похорон – синие, фланелевые, с дырочкой на левом носке. Они так и стояли всё это время. – Да, мам. В декабре оформила. – Ты в своём уме? У Артёма ипотека четыре миллиона, двое детей. Олежка в первый класс пошёл, Машеньку в сад водят. А ты одна сидишь, без мужа, без детей. Тебе зачем девять миллионов? Девять миллионов. Двушка в Реутове, отцовская, заработанная за тридцать лет на заводе. И вот теперь – «зачем тебе». – Мам, это наследство папы. – Папы! Папы! Серёжа бы первый сказал – внукам отдать. Своим внукам. Я молчала. Папа не видел Олега и Машу. Ни разу. Артём за четыре года, что отец болел, ни од

– У тебя в холодильнике одна гниль! Какой это праздник? – Олег захлопнул дверцу так, что внутри звякнули банки. Тридцать первое декабря. Половина седьмого вечера. До курантов пять с половиной часов. Я стояла у плиты с половником в руке. Селёдка под шубой уже была разложена по тарелке. Оливье ждал майонеза. Настя в комнате доглаживала платье. – Олег, ну какая же гниль. Горошек я вчера купила. – Вчера! А банка из позапрошлого года! Я что, не вижу? Ты вообще когда-нибудь думаешь про мужа? Или только про свои бухгалтерские отчёты? Он уже стоял в куртке – высокий, в висках густая седина, которой ещё пять лет назад не было. Шапка в руках. Глаза в пол. – Куда ты? – К матери. На воздух. Дышать тут невозможно. – Олег, через пять часов Новый год. – Вот и встречай его со своим оливье. Хлопнула дверь. Тише, чем обычно. Будто он даже торопился. Я стояла на кухне минуты три. Половник в одной руке, банка майонеза в другой. На часах – девятнадцать ноль две. В окне – огни соседних окон, у всех ёлки. В

– Мам, эти уже не зашьёшь. Кирилл стоял в коридоре. В руке он держал кед. Подошва отлепилась почти полностью, носок прорван на большом пальце, шнурок завязан узлом посередине – тот, что лопнул ещё в октябре. – Дам тебе летние пока, – сказала я. – До весны как-нибудь. – Мам. На улице минус восемь. Я смотрела на сына и считала в уме. Зарплата Серёжи – семьдесят. Моя – сорок пять. Коммуналка – пятнадцать. Кружок по робототехнике – четыре. Продукты – тридцать. Лекарства маме – пять. На сезонную одежду, если повезёт, остаётся тысяч семь. – Поговорю с папой, – сказала я. – Может, в субботу сходим. Кирилл кивнул и ушёл в комнату. Он не спорил уже давно. Одиннадцать лет, а смотрит, как взрослый. Серёжа пришёл с работы в восемь. Снял ботинки, поцеловал меня в висок, прошёл на кухню. Я поставила перед ним макароны с тушёнкой. Третий раз за неделю. – Сыну зимние кеды нужны, – сказала я. – Эти уже всё. Он опустил глаза в тарелку. – Сколько? – Четыре тысячи минимум. В магазине у дома смотрела. – Та

– Аня, ну три тысячи на крем – это серьёзно? Ты же в декрете сидишь. Зачем тебе? Я стояла в коридоре с телефоном в руке. Только что показала ему ссылку. Крем для лица, тот самый, которым пользовалась пять лет до Сони. Закончился ещё в августе. Сейчас ноябрь. – Сергей, мне тридцать два. У меня кожа сохнет. – Ну купи за пятьсот. Какая разница. Шесть лет я считала нас семьёй. Общий счёт в банке открыли через месяц после свадьбы. Я тогда работала главбухом в строительной фирме, получала восемьдесят пять тысяч. Сергей – сто десять. Складывали почти всё, тратили только на продукты и коммуналку. Копили на машину – мне. У него «Логан» был ещё до знакомства. Четыре года, по сорок тысяч в месяц с моей карты. К декрету на счёте лежало миллион восемьсот. А потом я родила Соню. И всё. – Серёж, ну я же не на казино прошу. Он уже стоял в куртке, ключи крутил на пальце. – Аня, у нас счёт общий. Я работаю один. Думай. И ушёл. Соня заплакала в комнате. Я пошла к ней. Резинка для волос соскользнула с зап

– Картошку положи Игорю первому. Он у нас единственный мужчина в доме. Лариса сказала это, не глядя на меня. Как обычно. Как все пятнадцать лет. Я молча взяла ложку, наложила брату его порцию, потом матери, потом золовке. Себе – последней. Так заведено. Каждое воскресенье. Пятнадцать лет подряд. Свекровь Тамара Петровна сидела во главе стола в своём вечном бордовом халате и кивала. Игорь жевал. Лариса разглядывала свои ногти – красный лак, всегда красный, она меняет его каждый четверг. – Марин, а ты опять серёжки эти нацепила. Бабкины. – Лариса говорила в тарелку. – Деревенские какие-то. Гранаты. Кто сейчас гранаты носит. – Бабушка носила. – Ну так бабушка в Серпухове жила. Там и носят. Я опустила ложку. Игорь чуть пожал плечами – знакомый жест, означающий «не начинай». Тамара Петровна разлила компот. – Лара, ну хватит. Марина у нас старательная. Ты же сама знаешь – мы её приняли, она и держится. Вот это «приняли» звучало в этой кухне каждое воскресенье. Пятнадцать лет. Я выросла под С