Рассказы, истории и многое другое

Много чего таинственного существует в природе нашей матушки — в этой древней, мудрой и порой пугающе молчаливой стихии, что с незапамятных времён обитает рядом с человеком. Не каждый учёный, уж не говоря о простом смертном, способен объяснить её капризы, её знаки, а особенно те события, что выходят за грань возможного. Именно в таких местах, где цивилизация лишь тенью касается корней елей, и случаются вещи, которым нет места в нашей обыденной жизни. Охочусь я в здешних краях уже не первый год, и меня вряд ли что может удивить в тайге. Звери, погода, порой даже местные легенды — всё воспринимается как часть привычного, обыденного. Я не верю ни в чёрта, ни в какие нечистые силы. Живу неделями в таёжных зимовьях и никогда не парюсь разными суевериями. Правда, кроме веры в Батюшку Баяная — духа и хозяина природы, покровителя охотников. Тут я всегда прошу покровительства, милости, да и удачной охоты. Район наш местами глухой, туманный, осенью бывает особенно неприветлив. Но как ни крути, у

Это озеро не отыщешь ни на одной карте — небольшое, скромное, затерянное среди бескрайних просторов Сибири. Но хоть и невелико оно, зато памятное для Васютки. Ещё бы! Мала ли честь для тринадцатилетнего мальчишки — целое озеро названо его именем. Пускай оно не Байкал и не Ладога, но попробуйте отыскать на карте хотя бы одно озеро, названное в честь мальчика. Да не удивляйтесь и не думайте, что все озёра уже давно известны и у каждого есть своё имя. Много ещё в нашей стране безымянных озёр и речек, потому что велика наша Родина, и сколько по ней ни броди, всё будешь находить что-нибудь новое и интересное. Рыбаки из бригады Григория Афанасьевича Шадрина, Васюткиного отца, совсем было приуныли. Частые осенние дожди вздули реку, вода в ней поднялась, и рыба стала ловиться плохо — ушла на глубину, затаилась. Холодная изморось и тёмные волны на Енисее нагоняли такую тоску, что не хотелось даже выходить на улицу, не то чтобы выплывать на реку. Спали рыбаки вповалку на нарах, а днём, хмурые и

Снежные бураны бушевали не переставая. Мы с охотником Василием Мищенко возвращались из своего лагеря, расположенного на сухом логу, в жилые места. Шли мы Чёрным Белогорьем — суровым краем, где зима держится особенно долго. Всюду на необозримом пространстве лежала снежная белизна гор, окаймлённая по склонам чёрной границей леса. Эта белизна скрывала и бугры, и ложки, и широковатую поверхность белогорья, отчего издали всё казалось гладким и ровным, словно застывшее море. Мы торопились: хотелось к вечеру добраться до верховий реки Кингаш и там, впетлявшись в кедрачи, заночевать. Лыжи легко скользили по полированной поверхности надувов — плотного, слежавшегося ветром снега. Трескучий мороз обжигал лицо, стыли руки, и мы с трудом отогревались на ходу, размахивая ими и притопывая. За последним подъёмом вдали наконец показалась излучина Кингаша. Мы прибавили шаг и вскоре уже скатывались к реке. В верхнем ярусе, у границы с Белогорьем, лес был мелкий, чахлый — таким его сделали постоянные ветр

Выдалась зима лютая. Снегом засыпало всё так щедро, что глазам делалось больно. Белое безмолвие выбелило окрестности до рези, до слепоты — куда ни глянь, только бескрайняя белая пустыня. Старый Антип приоткрыл дверь избушки и выглянул наружу, придерживая рукой ворот старого тулупа. Ничего не видать, лишь белое море, а вдали чёрной извивающейся змеёй ползёт через снега дорога. Начинается она прямо от крыльца и струится куда-то вдаль, теряясь в морозной дымке. Видно её далеко, даже ночью, — и за то спасибо месяцу. Старается небесный светильник, подсвечивает дорогу своими рожками, словно указывает путь. Закрыв дверь, Антип тяжело вздохнул, и изо рта вырвалось облачко пара — в доме тоже было не слишком тепло, печь прогорела, и от неё остались только тлеющие угли. «Эх, если бы не эта старость, — подумал он, — отправился бы я по этой дороге в путь, узнал бы, где у неё конец. А коли подумать, то обязательно должен быть где-то. Всё, всё имеет своё начало и конец. Будь то дорога, будь то жизнь»

Мартовские ночи в Восточном Саяне ещё дышали ледяным холодом. Наша геодезическая экспедиция с невероятными трудностями продвигалась в глубь малоисследованных гор, таща на себе и на нартах всё снаряжение и продовольствие. За день люди выматывались так, что рады были короткому отдыху, а после скудного ужина тотчас засыпали крепким, почти мёртвым сном. В ту ночь нас приютили старые кедры, растущие группой под одним из многочисленных острогов. Ветродуй же, не переставая, гулял по тайге: то бросался на юг и возвращался оттуда с обманчивым теплом, то вдруг, изменив направление, улетал вверх по реке и приносил оттуда уже пронизывающий холод. Вот он-то и взбудоражил под утро наших собак. За час до рассвета меня разбудил их лай — злобный, надрывный, с каким-то особенным остервенением. Днепровский, наш главный зверобой, был уже на ногах. Я вскочил, торопливо натянул верхнюю одежду и, отойдя от угасающего костра, прислушался. Лай доносился из соседнего ложка, и не было сомнения, что Лёвка и Черня

Небольшой уездный городок тонул в осенней грязи. Низкое серое небо, казалось, давило на покосившиеся крыши, а ветер гнал по пустым улицам пожухлые листья и запах дыма. В отделении полиции было немногим уютнее: пахло застарелым табаком, чернилами и казённым сургучом. Фёдор Иванович, городничий, человек с одутловатым лицом и бегающими глазками, восседал за массивным дубовым столом, когда дверь отворилась и в комнату вошёл седовласый мужчина. От вошедшего шёл стойкий запах лекарств — смесь камфары, карболки и ещё чего-то горького, больничного. Это был Иннокентий Павлович Покула, местный фельдшер, человек, которого в городе знала каждая собака. — А ещё кого-нибудь нашли, кроме девушки? — спросил он глухо, снимая промокший картуз. Городничий оторвался от бумаг, поправил очки и вздохнул с той особой начальственной усталостью, что даётся годами службы. — Нет, больше никого. Была найдена только молодая девушка со следами насильственной смерти. А нашли её крестьяне из соседней деревни. — Он сде

Васюганские болота начинаются не с карты и не с первых километров гнилой воды. Они начинаются с тишины — такой плотной, что собственное дыхание кажется святотатством. Место, которое наши предки обходили стороной. Нарымский край — старое название территории, которую сегодня занимают Великие Васюганские болота в Западной Сибири. Оно было так пусто, так непроходимо и так далеко от всего, что сюда с 1835 года отправляли тех, кого хотели спрятать от мира. Но болото хранит нечто куда более древнее, чем чья-то ссылка. Мой проводник, Степан Петрович, потомственный селькуп из вымирающей деревни на окраине заповедника, остановился на зыбком берегу и долго вглядывался в ржавую гладь воды, затянутую ряской. — Ты думаешь, это просто грязь, — произнес он, не оборачиваясь. — А это живое. Оно дышит. Оно движется. Я журналист, и мое задание — написать очерк о самых больших болотах планеты. Площадь Васюганских болот — 53 000 квадратных километров. Это больше, чем Дания, больше, чем Швейцария. Это два пр

Осеннее утро в лесных угодьях начиналось как обычно. Воздух в округе застыл, словно окаменев, и в этой хрустальной неподвижности каждый звук казался оглушительно громким. Иван Николаевич, егерь с многолетним стажем, шагал по старой звериной тропе неторопливо, с той особой уверенностью, что приходит с годами лишь к тем, кто знает каждый кустик, каждое деревце на своей территории. В его движениях не было суеты, лишь спокойная сосредоточенность хозяина, обходящего владения. Предстоял обычный обход: проверка солонцов, изучение звериных троп и осмотр мест, где природа со временем оставила свои отметины. Иван Николаевич работал егерем уже более двадцати лет, и лес давно стал для него вторым домом. Животные узнавали его тяжелую поступь, птицы не пугались, а тропы, казалось, сами вели его к цели, расступаясь перед старым знакомым. Но в то утро всё вокруг вдруг неуловимо изменилось. Это почувствовалось намного раньше, чем было замечено глазом. Тишина вдруг сделалась совершенно иной — напряженно