Наталья Попова

Михаил открыл дверь своим ключом. Ключ у него был всегда — отец сделал ещё лет двадцать назад, когда Миша уехал учиться и оставил запасной на всякий случай. Потом Михаил переехал в Екатеринбург насовсем, а ключ всё равно лежал в кошельке. Маленький, тёплый от кармана, потёртый с одной стороны. Он позвонил сначала. Потом ещё раз. Никто не открыл. Тогда и достал ключ. Порог он переступил — и застыл. Квартира пахла чужим. Нет, не чужими людьми — скорее новым мылом, какой-то приторной отдушкой из баллончика. Отец всегда держал дома запах варёной картошки и старых книг. Этого запаха больше не было. В прихожей висело чужое пальто — серое, женское. На полке стояли незнакомые тапочки. Журнальный столик, который всегда стоял у окна в гостиной, теперь был у стены. Кресло отца — то самое, продавленное, в котором он смотрел новости сорок лет — куда-то исчезло. Из кухни донеслись шаги. — А, Миш, заходи. — Тамара появилась в дверях кухни в домашнем халате, с тряпкой в руке. — Мы тебя не слышали. Ты

Андрей всегда говорил, что у него идеальная тёща. Не потому что так думал. А потому что так было принято говорить. Валентина Ивановна улыбалась ему при встрече, целовала в щёку, называла «сынком» и ставила перед ним тарелку с борщом раньше, чем он успевал снять куртку. Лена каждый раз умилялась. — Видишь? Мама тебя любит. А ты всё боялся, что не сойдётесь. Андрей кивал. Улыбался. И молчал. Потому что говорить было не о чем. Точнее, не с кем. Не объяснишь же жене, что у любви Валентины Ивановны есть привкус. Горький такой, едва уловимый. Как таблетка, завёрнутая в варенье. Они с Леной поженились семь лет назад. Андрей работал инженером на проектном предприятии — не олигарх, но и не бедствовал. Лена вела бухгалтерию в небольшой компании. Снимали квартиру первые два года, потом взяли ипотеку на двушку в новостройке. Обставили сами, по-своему. Лена любила светлое и минималистичное, Андрей был не против. Первый звоночек прозвенел ещё на втором году совместной жизни. Они тогда крупно поссори

Когда умерла Тамара Николаевна, я не сразу поняла, что это значит для меня лично. Ну, умерла свекровь. Царство ей небесное. Мы с ней были не самые близкие люди — виделись по праздникам, по возможности поздравляли с днём рождения. Она присылала нам варенье в трёхлитровых банках, которое потом стояло в кладовке и никуда не девалось. Я открывала иногда, пробовала — вкусное, говорила себе «надо доесть» — и ставила обратно. Нормальные отношения. Без войны, но и без особой нежности. Умерла в октябре. Сердце. Быстро, без долгой болезни. Утром Коле позвонили — он и уехал в тот же день. Я осталась. Несколько дней его не было. Вернулся тихий, похудевший, с тёмными кругами под глазами. Я налила ему чаю. Мы сидели на кухне, и он смотрел куда-то в стену. — Оль, папа один там остался, — говорит. — Я знаю. — Он не справится. Они с мамой сорок два года прожили. Он без неё не умеет даже суп сварить. Она всё делала — готовила, стирала, счета оплачивала. Он ходил на работу и в остальном ей доверял. Я дер

Ирина позвонила мне в феврале. Был четверг, я как раз пила чай и смотрела в окно на мокрый снег, который никак не мог решить — то ли таять, то ли идти дальше. — Надь, ты будешь моей свидетельницей? — Что? — На свадьбе. Буду? Я поставила кружку на стол. — Ты выходишь замуж? — Выхожу, — говорит она. И в голосе у неё такое, что даже через телефон чувствуется — человек светится. — Когда?! Ты же ни слова не сказала! — Говорю же сейчас! Он сделал предложение вчера. Надь, это всё так быстро, я сама не понимаю, как это получилось. Мы познакомились в командировке в августе, и вот. Я счастлива. Я правда счастлива. Она говорила, а я улыбалась. Не потому что надо было — а правда. Ирина — моя подруга лет восемь, и за эти восемь лет я знаю её как себя. Она не из тех, кто умеет притворяться. Если она счастлива — то слышно через любой телефон, через любую погоду, даже через мокрый четверговый снег. — Конечно, буду, — говорю. — Ты лучшая! Я тебя люблю! — Как его зовут? — спрашиваю. — Артём. Но ты его

Я не люблю весну. Знаю, что это странно — весну любят все. Поэтому стараюсь никому не говорить. Потому что весна у меня теперь ассоциируется с тем холодным кабинетом, запахом хлорки и лицом врача, которая говорила что-то спокойным голосом, а я смотрела в окно на тающий снег и совершенно не понимала, что происходит. То есть понимала. Слова доходили. Просто внутри что-то не успевало за словами. Денис сидел рядом. Держал меня за руку. Я видела краем глаза, как он сжал зубы — так, что желваки выступили на скулах. Он ничего не говорил. Просто держал мою руку. Потом мы вышли из больницы, сели в машину. Он поехал, я смотрела в окно на серый мартовский город — лужи, осевший снег по обочинам, голые деревья. Ни он, ни я не сказали ни слова до самого дома. Зашли, он поставил чайник. Я села на диван и уставилась в одну точку — где-то у батареи, там, где облупилась краска. Давно надо было перекрасить. Так и не собрались. — Кать, — сказал он, не оборачиваясь от плиты. — Не надо, — говорю. — Я ничего

– Не сдашь на шторы – твой сын станет изгоем в классе, – сказала Виктория и захлопнула кошелёк прямо у меня перед носом. Стояли у раздевалки, детвора толкалась мимо, кто-то дёрнул за рукав куртки. Голос у неё был спокойный, будничный, будто речь шла о погоде, а не о моём ребёнке. – Все сдали. Все, кроме тебя. Думаешь, Демьян не заметит, что сидит один за партой у стены, пока остальные будут под новыми шторами фотографироваться на утреннике? Работаю бухгалтером в строительной фирме и с цифрами дружу давно. Пятнадцать тысяч на шторы для класса из тридцати человек – это по пятьсот с ребёнка, если честно поделить. А с меня требовали три тысячи, потому что, как объяснила Виктория, «не все могут, значит, кто может – доплачивает за тех, кто не может». Сын стоял рядом, натягивал шапку, вслушивался в каждое слово, хотя делал вид, что завязывает шнурки. Семилетний мальчишка прекрасно понимает, когда речь о нём, даже если взрослые говорят вроде бы между собой. – Виктория, я разберусь с этим дома,

– Ты же без премии проживёшь, у тебя муж зарабатывает, – сказала начальница и подвинула ко мне лист с приказом. В графе «надбавка за ведение ключевых клиентов» стояла жирная черта. Та самая надбавка, которую выплачивали мне последние два года за тридцать семь компаний, которых я вела лично. Взяла лист, прочитала ещё раз, будто буквы могли перестроиться сами. – Это шутка, Марина Олеговна? – Это оптимизация, Лена. Совет директоров режет бюджет, и кто-то должен потерпеть первым. Ты у нас человек семейный, надёжный, тебя ценят и без премии. За стеклянной перегородкой её кабинета было видно, как Андрей из соседнего отдела разговаривает по телефону, посмеиваясь. Его надбавку, судя по слухам, никто не трогал. Менеджер по продажам в компании, торгующей промышленным оборудованием, восемь лет. Начинала с холодных звонков, теперь вела крупнейших клиентов региона лично, знала по именам их снабженцев, директоров заводов, секретарш, которые решали, соединять звонок или нет. – А по какому принципу вы

– Ты же понимаешь, это не навсегда, – сказала Жанна, когда я уже переводила деньги. – Мы же подруги. Двадцать лет. Двести тысяч рублей. Я перевела их за восемь минут, пока она сидела напротив с красными глазами и мяла в руках бумажную салфетку. Говорила, что у мамы нашли что-то срочное, нужна операция, а карта заблокирована, и банк разберётся только через неделю, а ждать нельзя. Я не спросила ни названия клиники, ни диагноза. Просто перевела. Потому что двадцать лет – это двадцать лет. Через четыре дня в её сторис появилось море. Не просто море – лежаки, коктейли с зонтиком, закат над водой и подпись: «Наконец-то выдохнула». Я смотрела на экран и не могла понять, что именно вижу. Пролистала дальше: вот она в белом платье в ресторане, вот торт со свечками – чей-то день рождения, – вот групповое фото, где все смеются, и она смеётся громче всех. Мама на фотографиях не появлялась. Написала ей: «Жанна, как мама?» Ответа не было час. Потом два. К вечеру пришло: «Всё хорошо, операцию перенесл

– Десять лет стоял и не мешал, а теперь вдруг не так? – Сосед Геннадий Петрович упёрся руками в штакетник и смотрел так, будто я пришла к нему в огород без спроса, а не наоборот. – Иди, Наташа, занимайся своей бухгалтерией. Это земля, не бумажки. Забор он поставил ещё при прежних хозяевах – при стариках Сомовых, которые держали большой огород и в межевые споры не лезли. Когда участок достался мне по наследству от тётки, я сначала не придала значения покосившимся столбикам. Ну стоит и стоит. Деревня, все свои, незачем скандалить. Геннадий Петрович к тому времени уже лет двадцать жил через дорогу, держал коз, чинил соседям технику, и репутация у него была – человек слова. Первые два года я приезжала сюда только летом, открывала дом, косила траву и уезжала. Забор меня не беспокоил. Беспокоил меня дом – крыша текла, фундамент просел с северной стороны, окна в раме болтались. Тётка последние годы почти не жила здесь, и всё пришло в упадок. Я вкладывала в ремонт, брала отпуска, договаривалас

– Ты понимаешь, что мама уже не в том состоянии, чтобы самой решать? – сказала Галина, не глядя на меня, а глядя в окно маминой комнаты, где та дремала под клетчатым пледом. – Поэтому мы с Тамарой и договорились. Трёхкомнатная делится пополам. Без тебя. Я стояла в дверях, держа в руках пакет с творогом и кефиром – тем самым, который купила по дороге сюда с работы, как делала каждый вторник и пятницу последние два года. Пакет потяжелел, или мне так показалось. – Без меня, – повторила я. Не спрашивала. Просто проговаривала вслух, чтобы самой услышать. Галина наконец повернулась. Лицо у неё было такое, каким бывает у человека, который принял решение ещё неделю назад и теперь просто доводит дело до сведения. – Ты здесь живёшь в другом городе. Ну, не в другом, в часе езды, но это всё равно не то. А мы с Тамарой рядом. Мы и ездим, и помогаем. Вот и считай. Я посчитала. Молча поставила пакет на кухонный стол, рядом с чужими чашками – у Галины была своя, в цветочек, она её привезла и поставила