Юлия Бетлис / Авторские рассказы

– Сними цепочку, Нинель. Я к дочери пришёл, а не к тебе. Арсений стоял на лестничной площадке с букетом белых хризантем и плоской папкой под мышкой. За четыре года он почти не изменился: та же короткая стрижка, тот же серый шарф, тот же взгляд человека, который заранее уверен, что ему откроют. Я не сняла цепочку. – С Ладой можешь встретиться внизу или в кафе. – На улице дождь. – Через дорогу есть кофейня. – Я хочу поговорить с ней дома. Он произнёс последнее слово так, будто квартира по-прежнему принадлежала ему. Из комнаты вышла Лада. На её пальцах остались синие следы краски, а к рукаву прилипла тонкая нить. – Папа? Арсений сразу улыбнулся. – Привет, художница. Она замерла, не дойдя до прихожей. За последние месяцы он несколько раз писал ей короткие сообщения. Поздравил с началом учебного года, спросил, как продвигается выпускная работа, прислал фотографию старого дома с резными наличниками. До этого мог не вспоминать о дочери неделями. Теперь он стоял за нашей дверью с цветами. – Ты

– За вытяжку платить не буду, – сказал Павел и положил смету поверх моей чашки. – Мама объяснила, что вкладываться в помещение, которое тебе не принадлежит, неразумно. Я сняла лист с чашки, чтобы на бумаге не осталось мокрого круга. – Мастерская принадлежит мне. – Тебе, а не мне. – Мы пять лет откладывали деньги вместе. – На семейные цели. – Пыль, которой я дышу каждый день, семейной целью не считается? Павел посмотрел в сторону окна. Там, за стеклом, виднелось невысокое кирпичное здание с зелёной дверью. Я купила его ещё до нашей свадьбы. Когда-то внутри ремонтировали обувь, потом помещение несколько лет пустовало. Теперь там была моя мастерская. Я восстанавливала старую мебель: снимала потемневший лак, меняла обивку, укрепляла расшатанные ножки. Сначала работала только по выходным, потом заказов стало столько, что я оставила прежнюю должность и занялась мастерской всерьёз. Павел помогал мне красить стены, устанавливал полки и сам говорил, что хорошая вытяжка нужна как можно скорее. Д

– Ворота тоже открой, – сказал Кирилл вместо приветствия. – Мне так удобнее зайти. Я стояла с внутренней стороны калитки и смотрела на небольшой дорожный чемодан у его ног. – Тебе не грузовик заводить. Чемодан и в калитку пройдёт. – Света, не начинай с порога. Он улыбнулся так, будто вернулся после обычной командировки, а не после восьми месяцев молчания. На плечах его куртки блестели капли. За спиной тянулась мокрая улица, вдоль которой ветер катал жёлтые листья. Я отодвинула засов и открыла калитку. Кирилл шагнул внутрь, но на меня почти не посмотрел. Его взгляд прошёл мимо крыльца, задержался на дорожке, скользнул вдоль забора и остановился у старой яблони. – Сарай всё ещё стоит? – Как видишь. – А за ним сколько до соседней сетки? – Ты вернулся спросить о сарае? Он наконец поднял глаза. – Я просто осматриваюсь. Давно здесь не был. – Восемь месяцев. – Я помню. Он поставил чемодан возле крыльца, но в дом не пошёл. Прошёл к яблоне, посмотрел на ветви, затем на широкие ворота, которыми

– Марина, убери, пожалуйста, семейные фотографии с комода, – сказала Зинаида Романовна, раскладывая на моём обеденном столе стопку одинаковых тетрадей. – Они будут отвлекать участниц. Я остановилась с подносом в руках. – От чего? – От внутренней работы. Чужие лица создают ощущение, что за человеком наблюдают. – Это моя гостиная. Здесь стоят наши фотографии. – Всего пять дней можно прожить без них. Свекровь произнесла это так спокойно, будто вопрос уже был решён. Она достала из большой сумки настольный колокольчик, поставила возле тетрадей и дважды нажала на кнопку. Чистый металлический звон разошёлся по дому. – Хорошо слышно, – одобрительно сказала она. – Значит, не придётся повышать голос. Из коридора выглянул Денис. – Мам, зачем тебе колокольчик? – Начинать занятия. Люди должны понимать, когда разговоры закончены. – Какие занятия? – спросила я. Зинаида Романовна посмотрела на сына. – Ты ей не объяснил? Денис неловко поправил ворот рубашки. – Я сказал, что мамин клуб несколько дней со

– Серый фон оставьте, а ей лучше снять серьги, – произнёс мужчина за моей спиной. – Они слишком заметные. Я не сразу обернулась. Руки сами продолжали протирать объектив мягкой салфеткой, хотя стекло уже было чистым. Этот голос я не слышала три года. – Серьги останутся, если хозяйка серёг захочет сниматься в них, – ответила я и только тогда подняла голову. Григорий остановился посреди студии. Одной рукой он держал папку, другой – телефон. На нём было тёмное пальто, которое он всегда расстёгивал сразу после входа в помещение. Теперь воротник оставался поднятым, будто он собирался уйти через минуту. Рядом стояла Оксана. Когда-то она входила в любую комнату так, что люди невольно поворачивались. Не потому, что была особенно громкой. Просто в ней всё двигалось: руки, глаза, уголки губ, длинные серьги, цветной платок на сумке. Она умела одновременно рассказывать историю, искать ключи и смеяться над собой. Сейчас Оксана стояла чуть позади Григория. На ней был бесформенный серый костюм. Волосы

– Светлана, ты верх пианино давно протирала? – спросила Антонина Фёдоровна, проводя белым носовым платком по лакированной крышке. – Посмотри, какой налёт. Девочка за инструментом перестала играть и испуганно убрала руки с клавиш. Я медленно встала со стула. – Антонина Фёдоровна, у меня занятие. – Я вижу. Разве я мешаю? – Сейчас мешаете. Свекровь поднесла платок к окну, хотя на белой ткани не было видно ничего. – Если бы я не сказала, ты бы и не заметила. Музыка музыкой, а порядок сам себя не наведёт. Девочка смотрела то на меня, то на Антонину Фёдоровну. Ей и без того трудно давались занятия при посторонних. Первые недели она играла так тихо, будто просила у пианино прощения за каждый звук. – Продолжим с начала, – сказала я, возвращаясь на место. – Не торопись и не смотри по сторонам. Антонина Фёдоровна ещё немного постояла возле окна, поправила край занавески и вышла, оставив дверь открытой. Я поднялась и закрыла её. После занятия девочка собирала ноты дольше обычного. – Я плохо играл

– Убери машинку к вечеру, – сказал Борис, даже не сняв куртку. – Алла с Владой привезут вещи. Я продолжала придерживать булавками подол синего платья. – Куда убрать? – Куда-нибудь. Эта комната нужна семье. Швейная машинка тихо гудела под ладонью. За окном мок снег, с крыши капало на жестяной отлив, а в моей рабочей комнате пахло тканью, нагретым утюгом и свежим кофе. Комнатой она стала не сразу. Когда я переехала к Борису, здесь была холодная веранда с рассохшимися рамами. Зимой по углам намерзал иней, весной через крышу текло на пол. Мы договорились утеплить её и сделать мне мастерскую. Точнее, договаривались мы вместе, а платила в основном я. На деньги от заказов поставили новые окна, провели отопление, обшили стены. Борис помог прибить полки и недели две рассказывал всем знакомым, что собственными руками построил жене рабочий кабинет. Теперь на этих полках лежали отрезы ткани, коробки с нитками, молнии и пуговицы. На манекене висело недошитое пальто. Возле окна стоял стол для раскро

– Эльвира Михайловна, поздравляю. Квартира зарегистрирована на вас. Вот акт и два комплекта ключей. Женщина у окна улыбнулась и протянула руку. Я не сразу поняла, почему сотрудница обращается к ней, а не ко мне. В руках у меня была сумка с бабушкиными тапочками, тёплым платком и коробкой для лекарств. Отец попросил привезти всё это заранее, чтобы после выписки Галина Петровна сразу почувствовала себя дома. На кухонный подоконник я уже поставила горшок с фиалкой. Его тоже выбрала я. Бабушка любила фиалки и всегда ставила их так, чтобы утром листья касались солнечного пятна. – Подождите, – сказала я. – На кого зарегистрирована квартира? Сотрудница посмотрела в бумаги. – На Эльвиру Михайловну Зорину. Отец резко шагнул ко мне. – Диана, не начинай здесь. Я всё объясню. Эльвира уже держала ключи. На связке болталась белая пластиковая бирка с номером квартиры. – Ростислав, ты говорил, дочь всё знает, – произнесла она. – Она знает главное. – Я знаю, что это жильё для бабушки, – ответила я. – Р

– Папа, ты говорил, Ольги здесь не будет. Женщина возле праздничного стола произнесла это негромко, но Сергей всё равно вздрогнул. Я остановилась у входа в зал, держа в руках коробку с часами. Сергей сам выбрал их, когда я спросила, что подарить ему на проводы. Он уверял, что в этот вечер хочет видеть только меня и людей, с которыми проработал много лет. Свою дочь Веру он якобы приглашал отдельно. – Она отказалась, – сказал он утром. – Не хочет встречаться с тобой и снова вспоминать старое. Теперь Вера стояла в нескольких шагах от него. Она стала старше, чем на фотографии, которую Сергей показывал мне несколько лет назад, но я узнала её сразу. Те же тёмные волосы, прямые плечи и привычка чуть приподнимать подбородок, когда она волнуется. Было чуть больше шести. Официальную часть собирались начать вскоре после приезда Веры, но начало мероприятия задержалось больше чем на час. Гости всё ещё рассаживались, а ведущего в зале не было. Сергей посмотрел сначала на дочь, потом на меня. – Оля,

– Папа, я думал, ты подойдёшь к кафе один. Молодой мужчина остановился перед нами, переводя взгляд с Олега на меня. В одной руке он держал рюкзак, другой придерживал ручку небольшого чемодана. Олег застыл. Ещё минуту назад он торопил меня к стойкам регистрации, уверяя, что перед праздниками в аэропорту обязательно будут очереди. Мы приехали почти за три часа до вылета. Наш общий чемодан стоял между нами. На его замке был установлен код из цифр дня нашей свадьбы. Олег сам придумал это много лет назад. – Семейные вещи должны открываться семейной датой, – говорил он. – И никаких тайных кодов. Теперь он смотрел на незнакомца так, будто забыл не только код, но и собственное имя. – Ты ошибся, – произнёс Олег. – Мы не знакомы. Молодой мужчина растерянно улыбнулся. – Пап, это же я. Люди обходили нас, катили чемоданы, смотрели на табло. Над стойками объявили начало регистрации на очередной рейс. Я слышала каждое слово, но смысл не складывался. – Олег, кто это? – спросила я. Он взял меня за локо