Всё своё детство мальчику пришлось провести в детском доме на полном социальном обеспечении.
Ему ужасно не хватало родительской любви и всё о чем он мечтал - когда-нибудь найти маму и папу.
-Наверное, случилось что-то ужасное, что мама так со мной поступила. Она обязательно найдётся, и заберёт меня отсюда. - думал он, впрочем, как и все его собратья по несчастью.
Когда он выпускался из заведения в «большую жизнь», его воспитательница повесила ему на шею кулон и рассказала его историю.
-Значит, мама хотела, чтобы я потом нашёлся?! - сказал парень.
-Возможно! А может быть и так, что ты просто случайно сдернул кулон с ее шеи. Маленькие дети любят всё хватать. Ведь кулон был зажат в твоём кулачке без цепочки! - высказала свои предположения воспитательница.
Алешка получил от государства небольшую квартирку: маленькую, но свою. Поступил учиться в техникум. Закончил его, устроился работать в автосервис.
***
С Альбиной он познакомился случайно: они в буквальном смысле слова столкнулись лбами на улице. Вернее, сначала просто столкнулись, и у девушки вывалились из рук журналы мод, которые она прижимала к себе, а потом уж столкнулись лбами, когда Алёшка кинулся с извинениями собирать разбросанное по его неуклюжей вине добро. Сила удара была такой, что у обоих молодых людей из глаз искры посыпались и слезы потекли. Они так и сидели в толпе с удивлением обходящих их людей, и улыбались друг-другу сквозь слезы. Вот тогда Алёшка понял, что влюбился раз и навсегда.
-Я должен как-то загладить свою вину! Приглашаю Вас посидеть со мной в кафе! - предложил он девушке.
Альбина сама удивилась тому как легко согласилась на этом предложение. Парень ей казался каким-то милым в своей медвежьей неуклюжести и почти родным.
-Ты знаешь, Лешка! У меня такое ощущение, что я тебя всю жизнь знаю! - сказала девушка уже через пять минут знакомства.
-Не поверишь! То же самое чувствую и я!
Молодые люди начали встречаться, их привязанность к друг-другу была настолько велика, что они ни минуту не забывали друг о друге, перезванивались и переписывались. Они чувствовали друг-друга. Стоило Алешке где-то порезаться или удариться на работе, как Альбина тут же звонила и спрашивала, не случилось ли чего.
-Ты - это я! А я - это ты! Я чувствую, что ты моя судьба! - однажды сказал девушке Алёшка - Жаль, что я не могу представить тебя своим родителям, как свою невесту! У меня никого нет.
-Зато у меня есть! И я уверена, что ты понравишься моим родителям.
***
-То есть как это «мой парень из детдома»? Ты с ума сошла? Они же всё там злые, несоциализированные! - схватившись за сердце Лидия Вениаминовна, мать девушки, со всего размаха рухнула в кожаное кресло.
-Мама, но Алёшка очень добрый, весёлый парень! Нельзя же всех под одну гребёнку! Зачем ты так! - попыталась защитить любимого девушка.
-Правильно, дочка! Прежде чем составить представление о человеке, нужно сначала увидеть его и поговорить с ним! Так что приводи дочка, поговорим, узнаем, чем твой Лешка из детдома дышит. Тогда и будем думать, хвататься нам за сердце, или так всё обойдётся! - вступился за дочь отец, Иван Романович, кадровый офицер.
-Ваня! Ты не понимаешь! Не для того мы растили дочь, холили её, лелеяли, чтобы она вышла замуж за человека без рода, без племени! А вдруг, его родители алкаши какие-нибудь? - истерически закричала женщина.
-Ну вот мы и разберёмся во всём, когда его увидим! - нахмурился Иван Романович.
Лидия Вениаминовна больше перечить супругу не стала, и молча, расстроенная удалилась в свою комнату, громко хлопнув дверью.
Иван Романович озорно подмигнул Альбине - Ничего, дочь, прорвёмся!
-Спасибо, папочка! - девушка радостно чмокнула отца в щеку - Ну, так я приглашаю Лешку к нам в субботу?!
-Конечно! Должен же я знать, в кого так влюблена моя единственная дочь.
***
В назначенный день Алёшка, нарядный и наглаженный, с двумя букетами в руках (для Альбины и будущей тёщи), с тортом, стоял на пороге квартиры любимой девушки.
Радостная, сияющая Альбина провела парня на кухню.
-Мама, папа, знакомьтесь, это мой Лешка!
Отец пожал парню руку, улыбающаяся Лидия Вениаминовна приняла цветы и вдруг, ужасно побледнела. Она словно дар речи на какое-то время потеряла.
Наконец, немного придя в себя, пригласила всех за стол.
-Извините, я, наверное просто немного переволновалась. - объяснила она свою заминку.
За обедом, между прочим, спросила:
-Алексей, у Вас такой интересный кулон. Видео, что вещь не штампованная.
-Это единственная память о маме. Когда меня нашли на пороге детского дома, этот кулон я держал в кулаке.
Больше Лидия Вениаминовна до конца вечера не проронила ни слова. Она ничего не ела, а только гоняла зелёный горошек по тарелке. А Ивану Романовичу будущий зять, похоже, понравился. У них нашлось много общих точек соприкосновения: футбол, лыжи, рыбалка…
-Замечательный парень! - сказал он, когда Алёшка ушёл.
-Какой он замечательный! - вдруг истерически заголосила Лидия - Ни ступить, ни молвить не умеет. Невоспитанный, наглый…
-Лид, ты чего? Совсем с ума сошла? Что он тебе сделал? - удивился Иван.
Но Лидия была неумолима. Она повернулась к дочери и заявила: -Ты должна с ним расстаться! Немедленно!
Больше она ничего объяснять не хотела и уже по-привычке заперлась в своей комнате.
***
–Что же делать! Что же делать! - в голове её панически и лихорадочно бились спонтанные мысли. - Ну, как такое возможно, чтобы эти двое встретились под таким огромным небом на этой огромной земле. Она подняла полные слез глаза на старую фотографию, затаившуюся между стеклянными дверцами книжного шкафа.
С чёрно-белого фото на неё надменно и насмешливо смотрела молоденькая она сама. А на изящной шейке на цепочке красовался точно такой же кулон, какой она видела сегодня у Алексея.
«Так значит, я не потеряла его тогда! Значит это этот маленький паршивец умудрился сорвать его! » - думала она.
Она схватила фотографию, спрятала в карман: «не надо, чтобы Иван и Альбина видели её сейчас! Надо что-то придумать! »
Лидия не спала всю ночь. Единственное разумное решение, что пришло ей в голову - это поговорить с Алексеем и попросить его уехать из города навсегда.
-Ты, доченька прости меня, что-то я неправильно себя повела вчера! Я бы хотела и перед Алексеем извиниться! Дашь мне его номер телефона?
Ничего не подозревающая Альбина, с радостью записала маме номер телефона своего любимого, и в хорошем настроении выскочила из дома.
Лидия Вениаминовна, оставшись одна дома, тут же набрала номер Алексея.
-Алексей, здравствуйте! Вы не могли бы к нам сегодня зайти? Где-то через час?
-Конечно! Обязательно зайду.
Через час он как штык стоял на пороге квартиры любимой девушки.
Лидия Вениаминовна, которая открыла дверь выглядела больной и заплаканной.
-Нам нужно поговорить! - коротко проговорила она и пригласила парня в комнату.
-Алексей, вы должны с Альбиной расстаться. Это моя тайна. Клянитесь сейчас же, что ни моя дочь, ни мой муж об этом не узнают.
-Хорошо, клянусь! - ответил ошарашенный Алёшка и присел на край дивана. Ноги дрожали от нехорошего предчувствия.
-Алексей, Альбина - ваша сестра! - решительно произнесла Лидия и выложила перед парнем своё фото, где на её шее красовался кулон.
-Мама? - удивлённо переспросил Алексей. Его глаза медленно наполнялись слезами. - А отец?
Лидия Вениаминовна отрицательно покачала головой: - Нет, Иван Романович - не твой отец. Мы с Ваней встречались. А потом он поступил учиться в военное училище. Я была молодая, глупая. Вот и закрутилось с твоим отцом… А когда выяснилось, что я жду ребёнка, он бросил меня… Я тогда Ване ничего не сказала. Как живот стал округляться, уехала в другой город, к бабушке. Ей потом сказала, что ребёнок мёртвый родился, а сама тебя подбросила в дом малютки. А потом вернулась домой. Всё получилось удачно. Через несколько месяцев приехал Иван и мы поженились.
-А я? Как же я, мама? - Алёшка уже не мог сдержать слез.
-А ты? Ты - просто моя ошибка молодости, понимаешь? Ты не можешь! Ты не имеешь права разрушить теперь всё, что я с трудом создавала! Ты явился на этот свет незваным, и сейчас пришёл, когда тебя никто не ждал и не звал! Уезжай! Скройся! Оставь в покое мою семью!
Алексей стоял, не в силах ничего сказать!
«Неужели эта злая, похожая на загнанного зверя женщина - его мать? ». Её слова: « Ты - моя ошибка молодости» - так и звучали у него в ушах.
Алексей, тяжело вздохнув, поднялся с дивана: - Прощайте, Лидия Вениаминовна! Я никому не выдам тайну.
-Зато я всё папе расскажу!
Алексей и Лидия Вениаминовна вздрогнули от неожиданности, в дверях, опираясь о косяк, сложив руки на груди стояла Альбина. Она с негодованием и ненавистью смотрела на мать.
-Я всегда считала тебя хорошим человеком, а ты, мама - дрянь! Самая настоящая дрянь!
***
-Прости, сестричка! - должен идти, тихо сказал Алексей, опустив глаза в пол, чтобы спрятать слезы.
Он бежал куда глаза глядят. Хотелось лопнуть, как лопается воздушный шар, разорваться на мелкие частицы и исчезнуть из этой жизни навсегда.
Через несколько дней Алексей пошёл в военкомат и завербовался в горячую точку.
Провожать его пришли Иван Романович и Альбина. Иван крепко, по-мужски обнял парня по плечу.
-Ты, сынок, держись там! И знай, что мы с Алькой - твоя семья. Мы ждём тебя, так что возвращайся!
Альбина обняла брата и прошептала ему на ухо:- Возвращайся, братик, мы тебя любим.
У Алешки потеплело на душе. Пусть у него нет матери, но он не один в целом свете. Теперь у него есть отец и сестра. Жаль только, что он успел полюбить Альбину больше, чем сестру.
А Лидия осталась совсем одна. Иван развёлся с ней. Сказал, что не ожидал от нее такого чудовищного поступка.
А она продолжает винить во всём… Алешку, который «вечно появляется невовремя».
Если история пришлась Вам по душе, нажмите Класс, мне будет очень приятно
Я был военным хирургом.
За войну видел всё:
Оторванные руки, обгоревшие лица, солдат, которые умирали молча, чтобы не пугать других.
Я был военным хирургом. За войну видел всё: оторванные руки, обгоревшие лица, солдат, которые умирали молча, чтобы не пугать других.
Но в ту ночь у меня задрожали руки.
Это было в эвакуационном госпитале под Куйбышевом зимой 1944 года.
Старшего сержанта Ковалева привезли почти без сознания.
Обе ноги раздроблены.
Тяжёлое обморожение.
Врачи уже шёпотом говорили про ампутацию.
Молодой ординатор тихо сказал мне:
— Не вытянем. Придётся резать.
И тут Ковалев вдруг схватил меня за рукав.
Крепко.
Как будто держался за последнюю надежду.
— Доктор… только ноги сохраните…
— Тихо, боец, — сказал я. — Сначала доживи до утра.
Операция длилась почти пять часов.
Когда всё закончилось, я вышел к медсёстрам и сказал:
— Если ноги остынут, ткани погибнут. Нужно постоянно держать тепло.
Одна из девушек устало спросила:
— Грелки поставить?
Я покачал головой:
— Не хватит.
Тогда никто ничего не ответил.
А ночью я вернулся проверить Ковалева.
В палате было темно.
Только маленькая лампа под потолком.
И сначала я даже не понял, что вижу.
Медсестра сидела на кровати, закутавшись в старый овчинный тулуп.
И прижимала ноги солдата к себе, словно грела ребёнка.
Ковалев спал.
А девушка едва держалась от усталости.
Я тихо спросил:
— Что вы делаете?..
Она вздрогнула:
— Тепло держим.
— Кто вам сказал так делать?
Медсестра смущённо опустила глаза:
— Ну… мы подумали… человеческое тепло лучше любой грелки…
Только тогда я заметил вторую девушку.
Она дремала у стены, ожидая своей очереди.
Они менялись каждые два часа.
Всю ночь.
Я смотрел на них и вдруг понял:
в медицинских книгах никогда не пишут о самом главном.
Не пишут, что иногда человека спасают не лекарства.
А чужие руки.
Чужое упрямство.
И простое человеческое:
«Нет. Не отдадим.»
Когда Ковалев впервые смог пошевелить пальцами ног, он заплакал.
Фронтовик.
Разведчик.
Мужик, прошедший ад.
Плакал как ребёнок.
— Живые?.. Доктор… ноги живые?..
Я только молча кивнул.
И тут одна из медсестёр отвернулась к окну и тоже начала плакать.
Тихо.
Чтобы никто не видел.
Через два месяца Ковалев ушёл из госпиталя на своих ногах.
А я до сих пор помню ту ночь лучше сотен операций.
Потому что именно тогда понял:
подвиг не всегда выглядит как атака под пулями.
Иногда подвиг выглядит как уставшая девчонка в старом тулупе, которая среди ночи сидит в холодной палате и не даёт чужим ногам остыть.
Как думаете, сегодня кто-нибудь смог бы так бороться за совершенно чужого человека?
______________________________
Спасибо за Ваши классы и комментарии, это очень ценно 🧡
Другие истории читайте в группе👇
ДО КОНЕЧНОЙ
Первый раз Семён Ильич испугался не тогда, когда Григорий выехал на встречную.
Встречная была пустая. Асфальт блестел после дождя, белая линия уходила под левое колесо, и Семён успел сказать:
— Ты куда?
Григорий дёрнул руль обратно.
— Яму объезжал.
Ямы не было.
Семён испугался позже, когда за поворотом появился грузовик. Григорий снова сместился к середине дороги и не отреагировал на гудок. Семён схватился за ручку над дверью. Грузовик прошёл так близко, что серый борт закрыл всё окно.
Григорий выругался:
— Совсем ездить разучились.
— Он по своей полосе шёл.
— Ты видел, как он срезал?
— Видел, как ты к нему полез.
Григорий засмеялся.
— Сиди спокойно. Сорок лет со мной ездишь и каждый раз будто впервые.
Они действительно ездили вместе сорок лет. Сначала на старом «Москвиче», где зимой примерзали двери. Потом на двух «Жигулях», «Ниве» и нынешнем сером универсале. На рыбалку, за грибами, к друзьям в соседний город. Григорий всегда был за рулём, Семён — рядом, с термосом в ногах и картой, которую никто не открывал.
В тот день они направлялись к озеру. После хлебозавода надо было повернуть направо, у синей остановки — в лес.
Григорий проехал остановку.
— Поворот, — сказал Семён.
— Дальше.
— Уже был.
Григорий сбросил скорость, посмотрел в зеркало и резко остановился у обочины.
— Заговорились.
Они не разговаривали последние десять минут.
Семён вышел размять ноги. Сердце билось неприятно, хотя ему самому врач разрешал ходить по пять километров. Григорий развернул машину и бурчал, что остановку переставили.
На обратном пути он дважды не заметил знак ограничения и один раз нажал газ вместо тормоза у магазина. Машина дёрнулась на бордюр и заглохла.
— Коврик зацепился, — сказал Григорий.
Семён посмотрел вниз. Коврик лежал ровно.
У дома Григорий спросил:
— В следующую субботу в шесть?
— Я больше с тобой не поеду.
— Поссорились, что ли?
— Пока ты за рулём — не поеду.
Григорий ещё улыбался.
— Ты мне экзамен устроил?
— Сходи к врачу.
— Я недавно проходил.
— Тогда ещё раз.
Улыбка исчезла.
— Сорок восемь лет без аварий. Ты сколько машину водил? Три месяца, пока столб не нашёл?
Двадцать семь лет назад Семён действительно въехал в столб на дачном участке и после этого продал машину. Григорий любил вспоминать эту историю при людях.
— Поэтому я и сижу рядом, — ответил Семён. — Я знаю, как выглядит человек, который уверен, что всё контролирует.
— Выходи.
Они стояли у Семёнова подъезда.
— Я и собирался.
— И телефон мой забудь.
Семён вышел. Машина отъехала слишком быстро.
Через неделю Григорию предстояло плановое обследование для водительской справки. Семён знал дату: друг жаловался, что теперь «каждый пенсионер должен доказывать право доехать до магазина».
В поликлинике Григорий увидел его у кабинета невролога.
— Ты зачем пришёл?
— С врачом поговорить.
— О своей голове?
— О твоей.
Григорий схватил друга за локоть.
— Не смей.
— Уже пришёл.
— Ты мне кто? Жена? Сын? Сотрудник ГАИ?
— Пассажир.
Врач приняла их вместе. Григорий говорил уверенно: дождь, усталость, плохая разметка, коврик. Семён рассказал про остановку, полосу, педаль и ещё два случая, о которых раньше молчал. Как месяц назад Григорий приехал не в тот гаражный ряд и долго пытался открыть чужой бокс. Как зимой остановился на зелёный и поехал на красный, потому что «светофор новый, непривычный».
— Ты это собирал? — спросил Григорий.
— Я надеялся, больше не будет.
Врач назначила обследования и до результатов попросила не водить.
— Попросила, — подчеркнул Григорий в коридоре. — Не запретила.
— Ключи дочери отдай.
— А тебе что отдать? Совесть на хранение?
— Не надо. У тебя своей много.
Григорий подошёл почти вплотную.
— С этого дня ты для меня никто.
Семён чувствовал запах мятных таблеток, которые друг всегда носил в кармане.
— Хорошо.
— Хорошо?
— Что я должен сказать? Что заберу слова обратно?
Григорий отвернулся.
Обследование длилось две недели. Зрение ухудшилось, внимание на тестах «проваливалось», врач обнаружила начальные сосудистые изменения. Ничего страшного для обычной жизни, но водительское заключение не продлили.
Григорий вышел из кабинета с папкой и увидел дочь.
— Он позвонил? — спросил вместо приветствия.
— Кто?
— Семён.
— Врач позвонила мне. Ты указал мой номер.
— Значит, все в сговоре.
Дочь отвезла его домой. Он сидел рядом и всю дорогу комментировал: рано перестроилась, поздно тормозишь, держись правее.
— Пап, либо молчи, либо садись назад.
— Назад я ещё не ездил.
— Привыкай.
Он не пересел, но замолчал.
Машину поставили в гараж. Дочь предложила продать.
— Пока я жив, она останется.
— Она ржаветь будет.
— Вместе постареем.
Через месяц дочь нашла его в гараже. Григорий сидел за рулём, дверь была открыта, двигатель не работал. На панели лежала тряпка, в салоне пахло пылью и дешёвым хвойным освежителем.
— Ты зачем сюда ходишь?
— Проверяю аккумулятор.
— Сидением?
— Так лучше слышно.
Она села рядом. На её месте всегда ездил Семён. Клал термос между ног, ворчал, что печка жарит, а окно тянет.
— Я не смогу возить тебя каждый день, — сказала дочь.
— Не просил.
— Ты не просишь. Ты сообщаешь, что теперь заперт, и ждёшь, пока все почувствуют себя виноватыми.
— Я не заперт.
— Тогда пойдём.
Он остался.
— Раньше захотел — поехал, — сказал он. — Теперь надо заранее объяснить тебе, куда мне понадобилось, и услышать, что в четверг у тебя маникюр, а в субботу кружок у Вадика.
— Да. Именно так и будет. Иногда тебе будет неудобно.
Она не стала обещать, что ничего не изменится. Это неожиданно помогло: хотя бы один человек не пытался подкрасить его новую жизнь.
Автобусы Григорий ненавидел. Они приходили не тогда, когда нужно, останавливались у каждого столба и пахли чужими куртками. Водители тормозили резко. Пассажиры вставали заранее и шатались в проходе.
— Сидите, пока не остановится, — однажды сказал он женщине с сумками.
— Спасибо, папаша.
Ему было семьдесят четыре, но «папаша» хотелось вернуть отправителю вместе с сумками.
Общие знакомые быстро узнали историю. Одни говорили, что Семён спас ему жизнь. Другие — что настоящий друг решает такие вещи без врачей и посторонних.
— А как без врачей? — спрашивал Григорий.
— Ну, поговорить.
— Он поговорил.
— Значит, плохо.
Эта версия нравилась больше: виноват был не он, не зрение и не дорога, а Семён, который неправильно поговорил.
Друг звонил дважды. Григорий сбрасывал. Третьего звонка не было.
Они встречались у аптеки, на рынке, в очереди за квитанциями. Семён кивал. Григорий смотрел мимо. Однажды Семён разговаривал с их общим знакомым и смеялся. Григорий целый день злился: предатель, оказывается, живёт нормально.
Весной потянуло к озеру. Не романтически — просто по субботам тело само просыпалось в половине пятого. Григорий лежал, слушал холодильник и представлял дорогу после хлебозавода.
Дочь не могла отвезти: у внука соревнования. Такси до озера стоило как половина пенсии. Григорий узнал расписание междугороднего автобуса, купил билет и в шесть утра пришёл на автостанцию.
Семён сидел у окна. Рядом стоял его старый зелёный рюкзак.
Они увидели друг друга одновременно. Семён опустил глаза на билет.
— Какое у тебя место?
— Пятнадцатое.
Семён показал свой: четырнадцатое.
— Я поменяюсь.
— Сиди. Не маленькие.
В автобусе они устроились рядом. Между ними был узкий подлокотник, который оба оставили свободным.
За хлебозаводом водитель повернул направо раньше привычного места.
— Куда он? — сказал Григорий.
— Дорогу перенесли. Старый мост закрыли.
— Я знаю.
Он не знал. Последний раз здесь ездил восемь месяцев назад, и даже тогда проехал поворот.
Семён достал термос.
— Чай будешь?
— Нет.
— Я не отравил.
— Привычки меняй.
Семён налил себе. Через десять минут налил второй стакан и тоже выпил, морщась. Григорий заметил, но не пожалел.
Автобус качало. Ребёнок сзади стучал ногами по креслу. Женщина впереди громко рассказывала по телефону про теплицу. Григорий чувствовал себя не пассажиром, а вещью, которую везут по утверждённому маршруту.
— Ты мог просто больше со мной не ездить, — сказал он.
Семён закрутил крышку термоса.
— Мог.
— Не лезть к врачу.
— А если бы ты поехал один?
— Моя ответственность.
— Пока дорога пустая.
— Ты всегда боялся. Даже молодым просил медленнее.
— Боялся.
Григорий ждал оправдания, рассказа о гражданском долге. Семён смотрел вперёд.
— Мне было страшно в той машине, — сказал он. — И стыдно, что раньше молчал.
— А теперь не стыдно?
— Теперь другое.
— Спишь хорошо?
— Не всегда.
Это должно было обрадовать. Не обрадовало.
— Ты отнял у меня половину жизни.
— Машина была половиной?
— Не машина. Я сам решал, куда ехать.
Семён кивнул.
— Понимаю.
— Ничего ты не понимаешь. Тебя сын возит.
— Когда ему удобно. Поэтому я здесь.
У придорожного кафе автобус остановился. Григорий вышел размять ноги. Водитель курил у капота.
— Долго ещё до посёлка? — спросил Григорий.
— Минут сорок.
— Через старую дорогу быстрее.
— Старой дороги нет.
— Есть.
Водитель пожал плечами. Григорий хотел объяснить маршрут, но вдруг не смог вспомнить, где именно после моста стояла заправка. Он видел её в памяти — жёлтая крыша, собака, автомат с водой, — а поставить на дорогу не мог.
Семён стоял рядом и ничего не сказал.
— Чего молчишь?
— Ты не любишь, когда за тебя договаривают.
Григорий вернулся в автобус первым.
До озера от конечной было четыре километра. Они пошли по грунтовке. Через километр Григорий начал отставать. Семён замедлился, будто рассматривал столбы.
— Не подстраивайся.
— Отдыхаю.
— Сорок лет рядом со мной отдыхаешь.
Семён остановился.
— Хочешь, уйду вперёд?
— Хочу, чтобы не решал за меня.
— Тогда реши. Вместе идём или отдельно?
Дорога была пустая. По канавам цвела мать-и-мачеха. Григорий посмотрел на друга. Постарел Семён заметно: щёки опали, рюкзак тянул одно плечо. Раньше за рулём Григорий почти не видел его целиком.
— До озера вместе, — сказал он. — Там разойдёмся.
— Хорошо.
На озере они действительно разошлись. Семён сел у мостков, Григорий — в камышах. За день оба поймали по одной мелкой плотве и отпустили. Встречались только у тропы, делая вид, что место выбрано случайно.
На обратный автобус пришли одновременно. Билеты снова оказались рядом: других свободных мест не было.
В городе стемнело. На конечной пассажиры толкались у двери. Семён пропустил женщину с ребёнком. Григорий вышел первым и остановился у расписания.
— В следующую субботу автобус в шесть двадцать, — сказал он, не оборачиваясь.
Семён встал рядом.
— Опоздаешь — ждать не буду.
Григорий кивнул.
Они пошли к остановке городского автобуса. Каждый нёс свой рюкзак.
УВИДЕЛА СЛУЧАЙНО
Жили у нас в Заречье Лена с Игорем. Жили, как говорится, ладно, ровно. Больше двадцати лет рядышком шли, всё пополам делили - и радость, и заботы. Двоих сыновей, Мишку да Ваньку, на ноги подняли. Парни-то уж в райцентр упорхнули, своими семьями обзавелись. А Лена с Игорем остались вдвоем в своей крепкой избе.
Лена - бабочка тихая, работящая. Хозяйка она была - любо-дорого посмотреть, ни минутки без дела не сидела. Зайдешь, бывало - на заборе банки на солнышке блестят, кусты смородины аккуратно подвязаны, а в сенях пахнет парным молоком и печеной тыквой. Уютно так, что присядешь - и уходить не хочется. А сама она - всё молчком, всё с улыбкой кроткой. Игорь же мужик был видный, хозяйственный. И, скрывать не стану, любил он, когда его хвалили. Выйдет, бывало, на улицу, грудь колесом, и ждет, чтоб соседи его работу приметили. Лена-то привыкла к нему, хвалила тихо, по-свойски. А ему, видать, этого не хватало.
И вот… Купила соседний с ними дом Лидия. Перебралась к нам из села Высокое. Не ближний свет, скажу я вам. Женщина она была одинокая, шумная, яркая. Платки всё цветастые носила, смеялась так, что на другом конце деревни слышно было. И то ей нужно подсобить, и это. То калитка у нее покосилась, то ведро в колодец ухнуло.
И всё она к Игорю: «Игорёк, выручай! Без тебя, рукастого, ну никак не справлюсь!». А тот и рад стараться. Инструменты схватит - и бегом к соседке.
Смотрю я на это дело, когда мимо их дворов с сумкой своей фельдшерской иду, и душа не на месте. Лена-то всё видела. Выйдет на крылечко, вытрет руки о передник, посмотрит на соседкин двор, где муж топором машет, вздохнет тихонько и обратно в избу уйдет. Ни слова упрека, ни крика.
А Лидия всё нахваливает: «Ох, Лена, какой у тебя мужик золотой! Дай бог каждому!». Лена только кивнет в ответ.
Грянуло всё в конце октября. Ох, и денек был… Небо серое, тяжелое, словно старая шинель. Дождь мелкий, холодный так и сеет, так и сеет. Дорогу развезло, грязь на сапоги резиновые налипает. Я тогда с вызова шла, от бабы Нины, царствие ей небесное. Иду мимо их домов.
Вижу, Лена из сельпо возвращается. В старенькой болоньевой куртке, капюшон натянула, чтобы от дождя колючего укрыться. В руках авоська, там хлеб, сахар. Подошла она к своему двору, дай, думает, Лидии спички с солью занесу. Та ведь еще с утра через забор кричала, просила в сельпо ей прихватить.
Лена подошла к летней кухне, заглянула в приоткрытую дверь… и замерла. Авоська из рук выпала и спина вдруг стала такой прямой, натянутой, как струна на старой гитаре.
Я не видела, что там внутри было. Да и не нужно это. Я по лицу Лениному всё прочитала. Оно вмиг стало белым, как первый снег.
Игорь там что-то бормотать начал, голос Лидии испуганный пискнул. А Лена… Она не стала кричать. Не стала бить посуду или волосы соседке рвать. Она медленно, тяжело повернулась, ступила в холодную, чавкающую грязь и пошла к своему дому. Спина прямая, а шаги такие, будто она не авоську несет, а мешок с камнями.
Вечером того же дня пришла она ко мне в медпункт. Села на кушетку, руки на коленях сложила. Пальцы холодные, дрожат мелкой дрожью.
- Семёновна, - говорит тихо так, голосом бесцветным. - Накапай мне валерьянки. Спать не могу. Глаза закрываю, а перед ними всё это…
Я ей не только валерьянки, я ей чаю горячего налила. Сидела рядом, слушала. А что тут скажешь? Слова в таком горе - что сухие листья по ветру, толку от них никакого.
На развод Лена подала сразу. Игорь метался, прощения просил, на крыльце ночевал. Соседи шушукались, кто-то Лену осуждал: мол, с кем не бывает, из-за одной оплошности семью рушить. А Лена просто собрала его вещи в два узла и на крыльцо выставила.
- Не могу я, Игорь, - сказала она ему тогда, и голос ее даже не дрогнул. - Грязно мне. Иди.
Он к Лидии сунулся, да только не ужились они. Через месяц уехал Игорь куда-то под райцентр, на пилораму работать. Так и сгинул с наших глаз. А вскоре и Лидия дом продала.
А Лена осталась одна. Живет, работает, огород сажает, с людьми здоровается, а в глазах - пустота. Словно свет в доме выключили, а окна ставнями заколотили. Прошлой жизни нет, а новой она боялась пуще огня.
Сколько я к ней ни захаживала, сколько ни пыталась на разговор вывести - всё без толку. «Всё хорошо, Семёновна, - отвечала она, протирая до блеска и без того чистый стол. - Мне одной спокойнее. Никто не предаст, никто не обидит».
Горькое это спокойствие, милые мои.
Так прошло несколько лет. Я уж на пенсию вышла. Лена всё так же одна свой век коротала. Волосы сединой тронуло, морщинки у глаз залегли.
И тут по весне появился у нас в Заречье дачник один, Николай. Купил дом возле старой липы. Из райцентра мужчина, разведен давно. Решил, видать, к земле поближе перебраться. Мужик он оказался основательный, не суетливый. Не из тех, кто с порога в друзья набивается.
Май в тот год выдался теплый, дружный. Земля парила, зелень первая пробивалась. Николай то старые яблони в саду обрезает, то крыльцо облупившееся зачищает да красит. И всё молча, споро.
Однажды смотрю, идет он по нашей улице. В галошах, в куртке легкой. Остановился у Лениного палисадника. А она там в это время грядки под зелень копала.
- Доброго здоровья, хозяюшка, - говорит он своим густым, спокойным голосом. - Не подскажете, где тут у вас рассаду помидорную раздобыть можно? А то я в огородных делах пока не сильно понимаю.
Лена разогнулась, посмотрела на него настороженно.
- У Потаповых спросите, на той улице, - ответила сухо и снова за лопату взялась.
Николай кивнул, поблагодарил и ушел. Не стал навязываться.
Но деревня-то наша не город большой. То у автолавки пересекутся, то на почте. Николай всё здоровался приветливо, но в душу не лез. То в сельпо тугую дверь перед ней придержит, когда она с полными руками выходит, то просто кивнет приветливо при встрече да о погоде пару слов скажет.
И я стала замечать, как Лена понемногу оттаивать начала. Замечали, как весной лед на реке ломается? Сначала трещинка маленькая, потом другая, а потом - хрясь! - и пошла вода живая.
Дело было в середине июля. Жара стояла такая, что пыль на дороге горячая была, босой ногой не ступишь, марево над полями висит.
Вечером собралась гроза. Небо потемнело, тучи лиловые, тяжелые набежали, ветер поднялся такой, что старые тополя застонали. Потянуло от реки той особенной тревожной прохладой, что всегда бывает за минуту до сильного ливня. Я сидела у себя на веранде, смотрела, как стихия разгуливается.
И тут вижу: Лена в своем дворе мечется. У нее там, за летней кухней, пленку на парнике ветром сорвало, парусом надуло. Она в одном ситцевом платьишке бьется с ней, пытается край удержать да кирпичом придавить. А куда там! Ветер из рук рвет, по лицу хлещет, того и гляди её саму с ног собьет.
И тут от соседнего двора бежит Николай. Подбежал, молча перехватил этот трепыхающийся край пленки, натянул крепко, своими руками прижал, да ловко так кирпичами обложил. Лена и ахнуть не успела, как всё на место встало.
И в эту самую секунду небеса разверзлись. Ливануло так, словно кто занозу из тучи вытащил. Капли крупные, ледяные, по листьям лопуха как картечь забили. Пыль дорожная вмиг в грязь превратилась.
Они бегом на Ленино крыльцо кинулись, под спасительный козырек. Мои-то окна как раз на ее двор выходят.
Смотрю - Лена стоит у двери, плечами ежится. Платье вмиг вымокло, к телу прилипло, от прохладного ветра ее аж колотит всю. Руки на груди скрестила, словно закрыться от всего мира хочет. А Николай… Вдруг снимает куртку с себя и молча, спокойно так Лене на плечи накидывает.
Лена в эту куртку вцепилась побелевшими пальцами, голову опустила, и вдруг плечи у нее затряслись. Сначала мелко-мелко, а потом всё сильнее. Не от холода это было, ох, не от холода.
Знаете, как бывает? Когда человек боль свою от чужих глаз прячет, он держится. Спину прямо, губы сожмет и терпит годами. А стоит чужому человеку подойти да заботу проявить - ниточка-то эта натянутая внутри и лопается. Словно плотину весной прорвало, уж никаких слез не удержать
Она уткнулась лицом в воротник этой куртки, судорожно сжала ткань. А Николай… Вот что мужика красит, так это понимание. Он просто стоял рядом. Большой, надежный. И смотрел не на нее, чтобы не смущать, а на дождь. Давая ей время выплакать ту горькую обиду, что она столько лет от чужих глаз прятала.
С того дня всё у них по-другому пошло. Не было ни свиданий под луной, ни речей громких. У нас в деревне любовь-то по-другому показывают.
Осенью смотрю - Николай на Ленином огороде картошку копает. Тяжелую работу на себя взял. Она следом идет, ведра собирает. И столько в их движениях согласия было, словно век вместе эту землю обихаживали. Зимой он ей снег чистил, дрова колол. А она ему то пирогов горячих через забор передаст, то баночку малинового варенья сунет.
И глаза у Лены изменились. Ушла из них та остывшая зола. Появился свет тихий, ровный. Как от лампадки.
Не стала та давняя измена для нее концом света, хоть и казалось поначалу, что жизнь рухнула. Просто отболело, отвалилось, как сухая кора со старой яблони, чтобы дать место новым побегам.
Нашла она свое счастье. Тихое, не показное. Где можно быть слабой, растрепанной под дождем, заплаканной. И знать, что тебя не предадут, а просто укроют от ветра своей курткой.
Вот ведь как судьба-то пишет, дорогие мои. Никогда не знаешь, где узелок развяжется, а где новая ниточка крепко-накрепко сплетется.
Вот сижу я, вспоминаю их, и думаю… А как вы считаете, можно ли после такого горького предательства, когда тебе в самую душу плюнули, снова научиться доверять человеку?
Если вам по душе мои истории - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться.
нашел, заплатил водителю, сказал где высадить.
Вроде успокоилась немного. У самого дочь ее возраста, вот 2 вопроса у меня нарисовались господа.
Что за родители отпускают таких маленьких детей одних, в другой район города в школу, без связи, без денег на непредвиденный случай….Что с людьми, которые не обращают внимания ни на что вокруг, ребенок рыдает, замерз, тетка, которая рядом стояла, презрительно глянула на нее, типа меня это не касается.
Потом удивляемся когда дети пропадают. Это все от душевной близорукости, мешающей почувствовать сострадание к людям, тем более детям.
Если история пришлась Вам по душе, нажмите Класс, мне будет очень приятно
— Стопудово, делайте как я сказал сейчас же!
— Я под суд идти не желаю, делайте сами!
Ну что ж, доктор сказал, доктор сделал. Пустил по вене старушке чистый термояд.
Старушка начала умирать, отек спал, сердце остановилось, и что? Правильно! Заработал кардиостимулятор! Запустил сердце и вуаля — через пару минут бабка как ни в чем не бывало села и заморгала, ой, чтой-то со мною было?
Этот случай потом разбирали самые высокие инстанции и доктора похвалили. А я так считаю, что это было гениально. Как-то этого доктора спросили:
— А сколько человек ты спас?
— Шесть, — закурив и прищурившись, ответил он. (Это, на минуточку, человек, отпахавший лет 10 на скорой)
— Как это шесть? — похлопала я глазами, — ты ведь каждый день спасаешь людей!
— Это моя работа, и если судить честно, то это не спасение. А с этими шестью пришлось сильно повозиться!
Дай Бог таким врачам…
Если история пришлась Вам по душе, нажмите Класс, мне будет очень приятно
Молодые
На прошлой неделе помогал маме разбирать антресоли. Она давно собиралась — каждый раз, когда я приезжал, говорила: «Надо бы антресоли разобрать». Я кивал. Она кивала. И мы оба знали, что сегодня не будем.
А тут вдруг решились. Я встал на табуретку, открыл дверцы, и на меня пахнуло тем особенным запахом — старая бумага, пыль, что-то вроде сухих духов. Запахом времени, если у времени вообще есть запах.
Там было всё. Коробка с ёлочными игрушками, которые не вешали лет пятнадцать. Стопка журналов «Работница» за восемьдесят какой-то год. Пакет с выкройками, перевязанный аптечной резинкой. Мешочек с пуговицами — тяжёлый, будто там монеты.
И конверт. Большой, жёлтый, без подписи. А внутри — фотографии.
Они были сложены аккуратно, все лицом вниз. Я перевернул первую и не сразу понял, кто на ней.
Парень. Молодой, худой, в рубашке с закатанными рукавами. Стоит у какого-то забора, щурится от солнца, одна рука в кармане. Волосы зачёсаны назад, но чёлка всё равно упала на лоб. Улыбается — не в камеру, а кому-то за кадром.
Я смотрел секунд десять, прежде чем понял: это отец.
Не мой отец. Не тот, которого я помню — с залысинами, в очках, с натруженными руками и привычкой наклонять голову вправо. Это кто-то другой. Мальчишка. Ему на фотографии лет двадцать, может, двадцать два. Моложе, чем мой сын сейчас.
Я позвал маму.
Она подошла, посмотрела через моё плечо и сказала тихо: «Ой».
Не «это папа» и не «где ты нашёл». Просто — «ой». Как будто увидела кого-то, кого давно не видела. Кого-то, по кому скучала отдельно от того человека, которым он стал потом.
Я стал перебирать остальные. Их было штук тридцать. Отец у реки с удочкой — совсем юный, в майке, загорелый. Мама на какой-то скамейке — в платье с цветами, с косой через плечо, смеётся. Они вдвоём на фоне дома, который я не узнал. Они вдвоём на чьей-то свадьбе — он в пиджаке не по размеру, она в туфлях на каблуках, и видно, что каблуки ей непривычны, стоит чуть неуверенно.
На одной фотографии они сидят за столом, вокруг люди, бутылки, тарелки. Новый год, наверное, или чей-то день рождения. Отец что-то говорит, показывает руками. Мама смотрит на него. И вот этот взгляд — я его запомнил. Она смотрит так, будто в комнате больше никого нет. Будто всё, что он говорит, — самое важное, что она слышала в жизни.
Я никогда не видел, чтобы она так на него смотрела.
То есть, может, и видел. Но не замечал. Для ребёнка родители — это родители. Они существуют по отношению к тебе. Мама — это та, кто кормит, ругает, жалеет. Папа — тот, кто чинит, объясняет, молчит за газетой. Они не отдельные люди. Они — твои.
А на этих фотографиях они были не мои. Они были свои. Друг друга. И чьи-то ещё — друзей, подруг, случайных компаний. Они жили до меня. Целую жизнь. С историями, о которых я ничего не знаю.
Я сел рядом с мамой на диван, и мы стали смотреть вместе. Она рассказывала.
Вот здесь — это дом её тётки в Калуге, они ездили туда летом. Вот это — лодочная станция, отец тогда работал на заводе, и они ходили туда по выходным. А вот это — она засмеялась — это когда он впервые пришёл к её родителям знакомиться, и надел чужой пиджак, одолжил у друга, потому что своего приличного не было. Пиджак был велик, и бабушка потом сказала: «Парень хороший, но худой. Надо кормить».
Она рассказывала, и голос у неё менялся. Становился моложе, что ли. Не по звуку — по интонации. Она говорила быстрее, живее, будто ей снова двадцать и всё это происходит сейчас. Будто отец не умер одиннадцать лет назад, а просто вышел в магазин и вот-вот вернётся.
Я слушал и ловил себя на странном чувстве. Мне было хорошо. И одновременно — больно. Хорошо, потому что я видел их счастливыми. Больно, потому что я видел, сколько жизни было до меня, и сколько я из неё не знаю. И уже не узнаю. Отца не спросишь. А мама расскажет только то, что помнит. А память — она ведь выбирает. Что-то хранит, что-то стирает, что-то переписывает по-своему.
Одна фотография не давала мне покоя. Обычный снимок: отец стоит на каком-то крыльце, руки скрещены на груди, смотрит прямо в камеру. Серьёзный. Почти суровый. Но если присмотреться — в уголках глаз что-то есть. Не улыбка. Готовность к улыбке. Как будто он через секунду после щелчка затвора рассмеялся.
Я смотрел на него и думал: мне сейчас пятьдесят. Ему на этом снимке — двадцать три, может, двадцать четыре. Он ещё не знает, что женится на девушке с косой через плечо. Не знает, что у него будет сын, который будет наклонять голову точно так же, как он. Не знает, что он тридцать лет проработает на одном месте и ни разу не пожалуется. Не знает, что однажды его не станет в ноябре, тихо, в больнице, и сын будет стоять в коридоре и не знать, куда деть руки.
Ничего этого он не знает. Он просто стоит на крыльце. Молодой. Худой. В рубашке с закатанными рукавами. И впереди — всё.
Я позавидовал ему. На секунду. Не его молодости — а тому, что у него впереди вся эта жизнь, которую я уже знаю наизусть. Все эти годы, люди, вечера на кухне, ёлки, ссоры, поездки, молчание, смех. Всё это перед ним, а он стоит и не подозревает.
Вечером я уехал, а фотографию ту взял с собой. Мама разрешила. Она лежит у меня на столе, прислонённая к стопке книг.
Иногда я на неё смотрю. И каждый раз вижу разное. Иногда — отца. Иногда — молодого незнакомого парня. Иногда — своего сына, потому что что-то в лице похоже, в развороте плеч, в этой готовности к улыбке.
А иногда я вижу просто человека, который стоит на пороге своей жизни и ещё не знает, какой она будет. И мне хочется сказать ему: всё будет хорошо. Не легко, не просто — но хорошо. Ты справишься. Ты даже не представляешь, как ты справишься.
Но он и без меня справился. Без подсказок и без предупреждений. Как и все мы.
Цыганский малыш 1,5 лет, попал в детский дом неделю назад из-за болезни матери.
Здоровый, спокойный и активный, но его тут недолюбливают из-за происхождения. Стало интересно, какой этот мальчик, почему его имя так резко оказалось у меня в мой день рождения.
Сходила с заведующей к детям, увидела Лешку – милый, крохотный малыш с большими синими глазами. Из детдома уехала расстроенная, так как не понимала, чего от меня хотела цыганка и почему назвала мальчика моим ребенком. Всю неделю мучилась, мне стало жаль маленького малыша с большими глазами. Не выдержала и поехала к нему, купила гостинцев. В детдоме были рады таким гостям, так что пустили сразу. Я подошла к малышу, начала доставать игрушки, переодевать его в новую одежду.
Малыш удивленно смотрел на меня, а потом произнес «Мама» и обнял своими пухлыми ручками. От ребенка я уходила со слезами, но далеко не уехала. На полпути развернула машину, приехала обратно, пошла к заведующей и после этого начала собирать документы на усыновление. Забрала малыша через месяц, была счастлива и довольна.
Спустя год после этого проходила обследование у гинеколога, чтобы выбрать метод контрацепции, так как деток пока своих не хотела. Там и узнала, что детей иметь не смогу из-за аномалии развития матки.
Вспомнила, что сказала цыганка о единственном ребенке. Вот такой подарок с пророчеством я получила на свой день рождения.
Если история пришлась Вам по душе, нажмите Класс, мне будет очень приятно
Мужа она потеряла в афганской войне, так с тех пор никого больше не нашла, потому как была однолюбкой.
Всегда в ее сердце оставался один единственный любимый и больше места там не оказалось ни для кого.
Детей у нее не было, не получилось. Зато было три брата и целая куча племянников и племянниц. Собирались все вместе два раза в год – на День рождения тетушки и на Рождество. И на этом все…
Семейными их отношения не были. Скорее для галочки. Надо отметиться у богатой родственницы, вдруг что перепадет после смерти.
За свою жизнь Марта Васильевна очень сильно зачерствела. Сказывалась напряженная работа и домашнее одиночество. Только два верных спутника, два ее любимых пса, получали ее улыбку и ласку.
Да был еще один внучатый племянник Сашка, самый младшенький из всех. Он гостил у нее каждое лето и тоже был любимым внуком. А потом подрос, начал учиться в университете, встретил любовь и навещал свою бабулю все реже и реже, а последние три года вообще не был. Правда звонил частенько, интересовался самочувствием.
Когда здоровье Марты Васильевны стало подводить, то из всех уголков страны к ней стали съезжаться родственники. Молва об ухудшении ее состояния разлеталась быстро, и каждый спешил помочь. Жаль только, что делали они это все в корыстных целях. Старушка чувствовала всю эту фальшь, хотя виду не подавала. Наблюдала и пользовалась своим положением.
Дом был огромным, и у каждого здесь была отдельная комната. Встречались все только за ужином. Каждый пытался угодить Марте Васильевне и выслужиться. Кто поднесет стакан воды, кто салфетку на груди поправит.
Но выглядело это неестественно и нелепо. А когда женщина отправлялась спать, между родственниками начинались споры за наследство.
Собаками никто не занимался, их выпускали в сад и потом запускали, насыпали в миску еды и никто даже не гладил, кроме хозяйки. Когда они вечером устраивались возле кровати Марты Васильевны, то получали небольшую порцию любви. Такую, на сколько хватало ее сил.
Сашка сдал последнюю сессию и тоже отправился к своей двоюродной бабушке, навестить, поддержать, помочь. Ни о каком наследстве он и не думал. Он действительно любил ее всей душой. Она хоть и была строгой и резкой, но он видел сквозь эту оболочку ее добрую душу.
За очередным ужином, когда все сидели и молча уплетали вкуснейшую рыбу с овощами, приготовленную кухаркой Светочкой, Марта Васильевна произнесла речь:
– Я знаю, что вы все здесь неспроста. И что вас интересуют мои деньги. Так вот, каждый из вас может получить все мое состояние, но при одном условии. Каждый из вас. Думайте, как вы можете это сделать.
С тех пор началась настоящая гонка. Что только не предпринимали родственники. Некоторые даже дрались между собой, раздухарившись в очередном споре. Думали и гадали, что же за условие поставила старушка.
Кто-то оплачивал услуги частного врача, кто-то нанял сиделку, которая не отходила от бабули ни на шаг. Кто-то заказывал лучшие деликатесы, а кто-то читал Марте Васильевне сказки на ночь. Прогибались, как могли.
А Сашке наблюдать за этим цирком было тоскливо и больно. Его не интересовали деньги, и специально что-то делать он не собирался. Он просто целовал Марте Васильевне руку перед сном и прижимался к ладошке щекой. Такой она был теплой и родной.
Бабушка постепенно перестала узнавать родных, деменция прогрессировала. Иногда она просто обливала всех грязью, называя прощелыгами и лизоблюдами, но, несмотря на все это, родственники сидели рядом с кроватью, улыбались и глотали все ее оскорбления. Очень уж хотелось получить “путевку” в богатое будущее.
А внучатый племянник брал ее собак и уходил гулять к реке, которая была неподалеку. Там он часами смотрел на воду и вспоминал свое счастливое детство. Собаки его очень полюбили и ни на шаг не отходили. Сашка тоже их любил и решил, что когда бабушки не станет, заберет их с собой.
Возвратившись в дом после очередной прогулки, племянник узнал, что его тетушки не стало. Придя ненадолго в сознание, она только и смогла произнести:
– Сашка… – и покинула этот мир.
Родственнички, толкаясь, бросились ей помогать, когда она начала задыхаться. Выхватывая кислородную маску друг у друга из рук, они слишком поздно ее надели и не успели. Стремясь угодить в битве за наследство, они даже тут умудрились поругаться.
А потом разошлись по своим комнатам, гадая, кому же теперь достанется все состояние и что за условие было указано в завещании…
Теперь скрывать свое истинное лицо не было причин, и за обедом в открытую обсуждалось, кто и сколько сделал для несчастной больной старушки. Кто-то даже вел учет “добрых” дел и явно надеялся, что ему достанется все.
– Перед тем, как впасть в забытие, мне старуха так и сказала, что я больше всех для нее делаю, так что умывайте руки, теперь это все будем моим.
– Не надейся даже, мне она говорила то же самое.
Оказывается, абсолютно каждому, кто находился в доме, Марта Васильевна говорила практически одно и то же, подстегивая их желание выполнять любой ее каприз. Один раз она попросила ананас в двенадцать часов ночи, и ведь привезли фрукт, хотя есть его она вовсе и не собиралась.
В день оглашения завещания сидели, как на иголках. За огромным длинным столом находились все. И кто ухаживал, и кто надеялся на благосклонность старушки. Многие думали, что она просто так сталкивала всех лбами, а на самом деле поделила все поровну.
Нотариус медленно и с чувствов зачитывал и перечислял все огромное состояние Марты Васильевны. И тут он произнес условие, которое услышать никто не ожидал:
– Все движимое и недвижимое имущество, указанное в этом документе, достанется тому, кого выберут мои собаки.
Рты родственников медленно раскрылись, а глаза округлились. Дверь открылась и впустили собак. Не раздумывая и виляя своими пушистыми хвостами, Цезарь и Барон прямиком побежали к Сашке.
Ну а как могло быть по другому. Он и кормил их, и гулял, и играл с ними во дворе, пока остальные занимались подхалимством, которое на самом деле Марте Васильевне было не нужно.
Племянник совершенно не ожидал такого поворота событий и ни разу даже не подумал, что все достанется ему, ведь он проводил большую часть времени, ухаживая за животными тетушки, а не с ней. Но она-то знала все про истинную любовь…
Цветочный бизнес он продал и открыл свою компьютерную фирму. А вот жить остался в доме, где была душа Марты Васильевны и собакам там тоже было комфортно. Чуть позже он открыл большой дом престарелых, в котором было душевно и уютно. В нем была любовь и забота.
А еще он обустроил специальное помещение. Там жили животные стариков, рядом со своими хозяевами, которых отправили доживать свой век подальше от дома их нерадивые родственники.
Автор АННА Б.
загрузка
Показать ещёПравая колонка