В гостях у белки

ОБЕСЦЕНИВАНИЕ Она мечтала об этом моменте несколько лет. Старалась не тратить денег на пустяковые радости, два года подряд не ездила к морю, готовила завтраки и ужины, вместо того, чтобы перекусить в кафе. Но все это ерунда, потому что сегодня она достала пухлый конверт с новенькими хрустящими купюрами и обменяла его на пушистое и почти невесомое чудо. Шубка ластилась к коже шелковой подкладкой и терлась о щеку мягкими и теплыми шерстинками воротника. Неужели, неужели – эта молодая женщина, которая смотрит на нее из зеркала горящим взглядом – она сама? Целый день у нее находились дела у шкафа, на котором, прямо поверх дверец, висела ее радостная мечта, цвета кофе с молоком. Она улыбалась, гладила шелковистый мех и мечтала, чтобы поскорее пришла зима. А вечером зашли девчонки, чтобы за чаем с конфетками оценить обновку. Они весело щебетали, до тех пор, пока хозяйка, словно королевна, не вплыла в комнату в своей светлой шубе. Улыбки стерлись, голоса смолкли. Ее поздравляли с покупкой, говорили, что шуба красивая – правда, цвет не совсем ей к лицу. Потом долго спорили, какие шубы лучше – греческие, турецкие или итальянские, и единогласно пришли к выводу, что соболь и шиншилла – это лучше, чем норка. Поохали, что мех слишком быстро вытирается, что уже через месяц шуба теряет блеск. Вспомнили, что мировые звезды давно носят только искусственный мех, а мы все, словно из каменного века… Поздно вечером она смывала шоколад с чайных блюдец и, то и дело, стирала слезы, ручьями льющиеся по щекам. А еще раздумывала – не вернуть ли шубу в магазин… Вам знакомо? Лично мне – так очень и очень. Помню, как пару лет назад я мечтала о белой шубе. Да, не стоит, потому что… Но ведь она такая нежная, такая прям ми-ми-ми. И вот, по случаю, моя мечта сбылась, и я надела шубку на юбилей подруги. Пока именинница принимала гостей и подарки, я стояла под перекрестным огнем ее приятельниц, которые рассказывали мне, как быстро эта шуба пожелтеет, да потускнеет, да вытрется. Какая она маркая и не ноская. Я до сих пор помню, как во мне боролось желание уйти из ресторана. Обесценивание… Что ж, давайте разбираться – что это за чувство и почему происходит. Потому что уверена - людей, которые бы не испробовали на своей душе его жгучий яд, вряд ли можно встретить. Другое дело, как к этому относится. На самом деле все просто. Обесценивание – это защитный механизм психики, при котором мы снижаем значимость чего-либо. Это средство, которое помогает человеку сохранить себя и избежать боли от соприкосновения с непереносимыми чувствами. Например, люди одного круга – все примерно одинаковы, у всех все ровно. Всегда можно на жизнь посетовать, на страну, на правительство и дальше по списку. И вдруг кто-то из самого близкого окружения вырывается вперед. Начинает что-то делать и главное (о, ужас!) у него начинает получаться. И как это можно признать, принять и пережить?!! Получается, что, мало того, что у другого все хорошо, получается, что мы тут все остальные – кто: неудачники, лентяи, демагоги? Да быть такого не может!!! У тебя ребенок победил на конкурсе юных моделей? Ох, и чего только не добиваются за родительские деньги! Фотографии, снятые тобой, напечатали в журнале? Да кто сейчас читает эти журналы! Тебя, такую толстушку, муж любит? Так еще бы, у тебя ж квартира какая большая! Ты собираешься издать книгу? Конечно, сейчас печатают любой «отстой» - знай, плати только. Мужчина купил машину – верно, к кормушке присосался. Женщина купила… Ну, тут я промолчу, что первое придет на ум… Думаю, этот текст можно продолжать до утра. Иными словами, людям больно, от того, что у вас что-то или где-то хорошо. И для того, чтобы сгладить, погасить, притупить эту боль, они обесценивают в своих глазах (а еще бы хорошо и в ваших собственных) ваши заслуги. Иногда, правда, бывают варианты. Скажем, человеку просто нужно повыпендриваться, поумничать, посамоутверждаться за ваш счет. И тут ваша диссертация, сценарий, отчет, картина, лекция – просто первое, что попалось ему на глаза. Я очень хорошо помню, как я выкладывала в сетях свои первые рассказы или статьи. Как я волновалась, как важна была для меня любая поддержка. И вот, под одним из рассказов первый коммент: «Окончил». Одно слово. Никому ничего не понятно, кроме меня. В тексте я написала «закончил школу». Просто «окончил» для меня звучит как-то официозно, что ли. Но не суть. Я смотрела на это единственное слово и думала. Вот я писала этот рассказ несколько дней, перед этим еще неделю горела им, потом вычитывала, облизывала, подчищала фразы. Выложила в инет – просто так, ради вечернего развлечение других. И неужели этот рассказ не достоин ничего: ни лайка, ни доброго слова, ни, пусть даже, критики. И единственное, на что в нем можно обратить внимание – на грамматическую ошибку в тексте. Да и то, так, проходя мимо, словно кость собаке бросили… Думаю, многим близка ситуация. Просто в подобных случаях надо понять – это не вы что-то плохо сделали. Созданное вами попросту стало субстратом, на котором размножается чье-то болезненное самомнение или комплекс неполноценности. Бывает, и по-другому. Помню однажды я «добровольно-принудительно» была членом комиссии на выборах. Нам платили копейки, которых хватало, разве что, чтоб пообедать в столовой. А ко мне в гости как раз приехала мама. Ну и, как водится, чтоб ребенок, не дай Боже, не упал в голодный обморок и не похудел за день, мама решила принести мне обед (сидели-то мы там до утра). Мне было удивительно это и очень приятно, поскольку я уже несколько лет жила без родительской опеки. Но речь не об этом, а о том, что я позвала с собой кушать одну учительницу. Я знала, что она одна, без мужа, растит двух деток, ей тяжело. Так пусть лучше купит себе на эти деньги какую-то кофточку, или детям что-то. - Мама у меня очень вкусно готовит, - говорю ей. – Винегрет, например, делает с жареным луком. И фасоль такую крупную кладет, «яська» называется. Пробуй. - Винегрет надо делать с горошком, а вместо капусты класть огурцы – только так и вкусно. А жареный лук все портит, сырой лучше, - говорит она, накалывая вилкой крупные фасолины. - Ну, тогда пюре бери. Смотри – еще горячее. Оно у мамы получается просто каким-то воздушным. Она умудряется молока в него налить больше, чем картошки, а потом сбивает. - Я не люблю молоко в пюре. Пюре нужно только с маслом делать. Ну, в крайнем случае, со сметаной. А котлеты ничего, вкусные. Только очень жирные, я уже третью ем, боюсь, чтоб плохо не было… Сейчас вызывает улыбку. А тогда я смотрела на нее и мысленно пожимала плечами: «Зачем я ее позвала? Мама старалась, чтоб все вкусно, все ко времени, горячее. И сюрприз хотела сделать – никто ведь не просил ее. И я хотела сделать добро, а почему-то обидно сейчас до слез»… Но теперь я понимаю, что, наверное, некоторые люди и не ставят целью обесценить что-то. У них это получается само собой. Иногда от недостатка воспитания, тактичности или попросту ума. В таких случаях их стоит просто пожалеть. Но! Если вы видите, что кто-то намеренно игнорирует вас – вообще не замечает ваших достижений, молчит, когда вы чем-то делитесь, или старается перевести разговор на другую тему. Если кто-то завуалировано, но планомерно кусает вас: «Платье очень красивое, в нем даже не видно, как сильно ты поправилась», «Какой хороший ребеночек. Жаль, что глазик косит. Нет? Ну, я на всякий случай посоветую хорошего окулиста – не дай Бог пропустите». «Ты с мужем поссорилась? Не беда – помиритесь. Но не затягивай. Вокруг него вон, сколько молодых девок вьется». Или если кто-то прямым текстом пытается обесценить вас, как личность: «И это все, что ты заработала?» «Суп вкусный, но почему пол в кухне не протерт?» «И вот эти несколько страниц – это результат твоего труда?» «Да кому ты нужна с двумя детьми?» «Кто на тебя посмотрит-то после сорока?» «Да чего ты нюни распустила! У людей, знаешь, какое бывает!» - Все. Это сигнал. Этот человек пьет вашу жизненную силу, вашу энергию, причем, большими глотками. Не пытайтесь переделать таких людей, ничего им не доказывайте, не обижайтесь и не ждите, что они изменят мнение о вас. От таких людей нужно просто уходить – даже, если это друзья или родственники. Ну, или сводить общение к минимуму – к нейтральным темам о погоде, ценам на сахар или новом клипе Тины Кароль. Не раскрывайте перед ними душу, не пытайтесь понравиться – это не просто бесполезно. Это опасно для жизни – вашей жизни. Вернемся к началу статьи. Обесценивание – это способ избежать боли от ваших удач. А кому это может быть больно? Либо врагу. Либо человеку, которого не устраивает собственная жизнь, который сам в ней – неудачник. Потому что самодостаточного, успешного, развивающегося человека никогда не могут ранить чьи-то победы. Он или порадуется, похвалит, поддержит, или, в крайнем случае, пройдет мимо. Но никогда не станет жалить и причинять боль. Задумайтесь над этим. А еще… постарайтесь никогда не обесценивать других… Автор: Татьяна Лонская

В 1973 году обнаружили женщину, которая жила так, словно время остановилось в 1873 г...... — одинокую, забытую и замёрзшую. Ханне Хаксвелл было 47 лет, когда о ней узнали. Три десятилетия она провела в полном уединении на ферме Лоу Бирк Гатт, расположенной в отдалённом каменном домике Йоркширских Пеннин — одном из самых суровых и холодных уголков Англии. Там не было ни электричества, ни водопровода, ни центрального отопления, ни телефона. Соседи отсутствовали на многие километры вокруг. Лишь Ханна, её коровы и жестокие зимы с температурами, часто опускавшимися ниже −20°F. В 1973 году команда Yorkshire Television услышала о женщине, живущей словно в викторианскую эпоху. Они отправились на её поиски, и их находка потрясла не только их, но и всю Британию. Коттедж Ханны представлял собой двухкомнатный каменный дом с такими тонкими стенами, что внутри зимой появлялся лёд. В доме не было ванной, лишь уличный туалет, а воду она брала из ручья, который замерзал на месяцы. Для питья ей приходилось растапливать снег. У неё было всего одно платье, одно пальто и одна пара ботинок — вся одежда была в заплатках. Её доход составлял около 5 фунтов в неделю (примерно 10 долларов), которые она получала, продавая одну-две коровы в год. Рацион состоял из овсянки, картофеля и овощей, выращенных на каменистой почве. Радио, телевизора и газет у неё не было. Единственными её спутниками были коровы, за которыми она ухаживала вручную на удалённых пастбищах, куда современная техника не могла добраться. Жизнь Ханны в 1973 году напоминала быт её бабушки в 1873-м. Она жила так одна с подросткового возраста. Документальный фильм «Слишком долгая зима» вышел в январе 1973 года, и вся Британия была поражена. Зрители увидели, как Ханна просыпается до рассвета в своём ледяном жилище, разбивает лёд в ведре с водой, кормит коров вручную и пробирается по колено в снегу, чтобы ухаживать за животными. Она рассказывала о зимах, когда не могла покинуть дом несколько дней подряд, и о лете, когда работала по 18 часов в сутки, кося сено вручную, так как не могла позволить себе технику. При этом она никогда не жаловалась: «Я справляюсь», — говорила она просто. «Делаешь то, что нужно». Ответ на фильм был ошеломляющим. Тысячи писем и пожертвований пришли со всей страны. Люди присылали деньги, продукты и тёплую одежду. Её называли героиней и символом британской выносливости. Однако Ханна не выбирала такой образ жизни ради доказательств. Ферму она получила в наследство ещё подростком. Родители умерли рано, оставив ей хозяйство с долгами, которое едва обеспечивало выживание. После выхода фильма многое изменилось. Благодаря пожертвованиям в доме провели электричество, она смогла приобрести небольшой обогреватель. Крышу отремонтировали, и лёд внутри перестал появляться. Впервые она перестала быть совсем одна — к ней начали приходить люди, она получала письма со всей страны. В 1988 году, в возрасте 62 лет, Ханна продала ферму Лоу Бирк Гатт и переехала в небольшой коттедж в Котерстоне с современными удобствами. Следующие 30 лет она жила как местная знаменитость, но всегда оставалась скромной. Она скончалась в 2018 году в возрасте 91 года. Её история живёт не только как символ стойкости, но и как напоминание о забытой бедности и силе простой женщины, которая никогда не стремилась к славе, но изменила свою жизнь, просто оставаясь сильной.

Напутствия из прошлого Зоя ушла из жизни внезапно. Ничто не предвещало беды, ничто даже не намекало на то, что она носит в себе страшную болезнь, ничто не омрачало их с Николаем жизнь. Совсем недавно они отметили 33 года своей супружеской жизни узким, но очень родным кругом. Приехали дети: сын с невесткой и внуками, дочка со своим мужем – молодожёны и друзья, пара - Нина и Сергей, с которой они дружили все эти 33 года, которые были свидетелями на их свадьбе и свидетелями их 33-летней жизни. Как всегда шутили, смеялись, пели, отдыхали за красиво накрытым столом. Зоя была необыкновенной «кулинаркой». Это было её хобби. Она всегда любила удивлять каким-либо новым изыском кулинарии, что всех приводило в восторг и вызывало похвалы в её адрес. Николай гордился своей женой. Она была красива, умна, не навязчива, тактична, с лёгкостью совмещая роль жены, мамы и руководителя одного из отделов большого НИИ, где, кстати, считались с нею и ценили, как хорошего работника. Одним словом, с женой, спутницей жизни Николаю повезло, что он и не скрывал никогда и ни от кого. И вот: за полгода её не стало. Как-то она обратила внимание, что у неё стали желтеть белки глаз и кожа лица. Испугалась, думала, что на старости лет где-то подхватила желтуху. Обратилась к врачам, прошла обследование и вдруг… как гром средь ясного неба, диагноз – рак поджелудочной железы. В это поверить было сложно: ведь нигде и ничего не болит, как же так? Не поверили, решили обратиться в платную клинику. Диагноз подтвердился. Лечение, 6 «химий» – состояние Зои стало резко ухудшаться. И спустя полгода после поставленного диагноза ЕЁ не стало. Для всех, а для Николая особенно, это стало катастрофой, стихийным бедствием, потерей самого себя. На работу он смог выйти лишь спустя месяц. До пенсионного возраста ему оставалось 2 года, и если сначала он мечтал поскорее уйти вслед за женой, то к году, когда боль стала слегка утихать, у него появилось навязчивое желание – уйти на пенсию и уехать жить на дачу, чтобы там спокойно дожить до своего последнего дня, как можно меньше видеть людей и жить воспоминаниями о жене. К вещам жены он не прикасался, иногда открывал шифоньер, утыкался носом в её одежды, вдыхал запах её духов, который каким-то чудом продолжал в них оставаться, проливал скупую мужскую слезу и вспоминал, вспоминал, вспоминал каждый день, каждый час, каждую минуту их жизни. Прошёл год, и дети, которые видели, как страдает отец, стали потихоньку говорить о том, что нужно, наконец, разобрать вещи мамы и кому-то их отдать. «Нет-нет и нет!» - слышали они в ответ – «Слышите, нет, пусть будет всё, как есть. Она хоть так, но остаётся со мной!» Прошло ещё немного времени, и он стал понимать, что дети прАвы, нужно хотя бы убрать всё то, что продолжало стоять, лежать на виду: её духи, губную помаду, расчёску, шкатулку с её украшениями… Он подошёл к комоду, открыл верхний ящик, где лежали Зоины нижние вещи и решил их сложить поплотнее, чтобы освободить место и убрать туда её вещи с комода. Под вещами он, вдруг, увидел, тетрадь. Общую, объёмную тетрадь на 96-листах. Раскрыл её и увидел первую запись – 23 апреля 1977 года – дату их регистрации брака. Пролистав тетрадь, понял, что это Зоин дневник. «Надо же, а я и не знал, что она ведёт дневник» - мелькнула мысль – «а казалось, что у нас нет тайн друг от друга…». Николай взял тетрадь и отправился на диван. Долго не мог себя заставить начать читать то, что Зоя от него скрывала. Спустя время решился… Тетрадь увела его в прошлое, многое из того, о чём писала Зоя, ему было известно – это они проживали вместе. В записях был восторг от супружеской жизни, от появления детей, о новых периодах в их жизнях. Ну а вот то, что Зоя, оказывается, ревновала его, он и не знал. Ведь никогда даже виду не подала, никогда ни в чём не упрекнула, не задала по этому поводу ни одного вопроса, не предъявила ни одной претензии, правда иногда шутила "Смотри у меня...». "Бедная моя, как же ты страдала, а я этого даже и не видел, не чувствовал…" А, ведь, было… был момент, когда одна… вскружила ему голову. Ох, и заметался тогда он, но… здравый смысл победил: прекрасная умница-жена, двое детей – переборол себя, заставил отказаться от такой заманчивой перспективы – окунуться в новую любовь. «А Зойка моя, видно видела это, чувствовала, как же она страдала. Родная моя, прости меня, дурака. Лучше тебя никого в моей жизни не было, теперь я это точно знаю» - с этими мыслями Николай отложил на время тетрадь. Чтение продолжил после обеда. Интересно было читать мысли своей жены, которую он считал «открытой книгой» для него, про которую он знал всё, как ему казалось. А оказывается, и у неё были мысли, которые от него скрывались. А он о них и не догадывался. И вот: дата, та самая дата, когда в их дом пришла беда. Та самая, когда они узнали страшный диагноз. Зоя описывала свои ощущения, свои мысли, свои страдания в связи с открывшейся правдой. А, ведь, ему, Николаю, она ни разу о них не говорила, ни разу не поплакалась. Наоборот, вселяла во всех уверенность, что всё обойдётся, ей удастся вылечиться, и что она будет здорова. Переворачивая лист за листом, Николай дошёл до страницы, где увидел прямое обращение к себе, его душа затрепетала, кровь ударила в голову. Зоя обращалась к нему из прошлого. «Коленька, дорогой мой, я стараюсь в твоих и в глазах детей быть оптимисткой, улыбаться и надеяться, что жизнь у меня будет ещё долгой. Но я знаю, я чувствую, что осталось мне не так уж и много. И потому хочу тебе многое сказать. Я знаю, рано или поздно ты найдёшь эту тетрадь и прочитаешь всё, что в ней написано, потому я и решила обратиться к тебе с некоторыми просьбами, которые я бы хотела, чтобы после моей смерти ты выполнил. Ну, во-первых, я хочу сказать тебе спасибо за то, что ты был в моей жизни. Я хочу тебе сказать, что я очень тебя любила и всегда была благодарна судьбе, что она свела нас с тобою. Я была счастлива с тобою. Спасибо тебе за всё! А попросить я тебя хочу вот о чём: как правило, мужчины, оставшиеся в одиночестве, начинают метаться по жизни и искать себе новую спутницу жизни. Ты ещё не стар и вполне возможно, что эта участь постигнет и тебя, тебе захочется согреться в новом тепле, в новых отношениях. Нет, я, конечно, не против, но хочу попросить тебя о некоторых вещах. Во-первых, ЧТО бы на тебя не нахлынуло, какие бы чувства тобою не овладели, помни, что у тебя есть дети и внуки. Не делай им больно, если кто-то в твоей жизни появится, не торопись вводить в наш дом новую женщину, пусть пройдёт хотя бы год. Во-вторых, прошу тебя, какая бы рядом с тобою женщина не оказалась, не забывай о детях и внуках, не отводи им второе место в своей жизни. Пусть они будут для тебя всегда на первом месте. Я прошу тебя, я умоляю тебя об этом, я заклинаю тебя – не обижай наших детей, не обделяй их своим вниманием, всегда помни о них и оставайся для них добрым отцом и другом. И ещё: не позволяй своей женщине обижать наших детей и внуков, не позволяй ей вбивать «клин» между вашими добрыми отношениями и тем самым - отдаляться от них. Я молю тебя об этом , я прошу тебя об этом, я завещаю тебе самое дорогое, что было в нашей с тобой жизни – наших детей и наших внуков. Не смотря ни на какие твои новые отношения с женщиной, оставайся для них опорой в жизни и самым главным для них человеком. И, в третьих, я очень прошу тебя, прежде чем начать с кем-то новую жизнь, постарайся семь раз отмерить, прежде чем… Взвесь, сначала, все «за» и «против». Я очень тебя люблю и хочу, чтобы ты был счастлив. Родной мой, дорогой мой, прости, если что-то я в жизни делала для тебя не так. Я была с тобою счастлива, хотя иногда у меня в этом возникали сомнения. Прости меня за эти сомнения. Мы столько лет были вместе, были рядом. Я думаю, что умирая, я буду думать именно об этих счастливых годах, прожитых рядом с тобою. Спасибо тебе за всё!» Николай Андреевич закрыл тетрадь. Закрыв глаза, долго сидел с мыслями: «Зоинька, родная моя, ну как ты могла подумать, что после тебя я смогу быть с кем-то счастлив? Не бывать этому! Напрасно ты так волновалась по этому поводу в последние дни своей жизни! Ты навсегда останешься моей любимой и единственной». ******** Своё 60-летие Николай Андреевич отмечал дважды: первый – в кругу своей семьи и друзей. Во второй раз – со своими коллегами. Со смерти жены прошло два года. Он стал немножко приходить в себя, старался как-то жить. Стал много времени проводить на работе, и мысль об уходе на пенсию, стала, сама собою, отодвигаться, решил, что ещё поработает – это помогает отвлекаться от грустного. Коллеги, уважающие и любящие своего начальника, постарались на славу. Организовали его Юбилей по высшему разряду. Немного выпив, почувствовал, что он ещё не совсем стар и что жизнь продолжается. Думать так очень даже настойчиво помогала ему одна его сотрудница, молодая женщина, Екатерина. Она ОЧЕНЬ старалась обратить его внимание на себя. Это внимание он начал чувствовать на себе уже и после юбилейного вечера. Молодая, лет 45-ти, может чуть помоложе, стройная, привлекательная внешне, приятная в общении. И хотя Николай не стремился в отношениях к сближению, объект его внимания стал всё настойчивее и настойчивее заставлять его обращать на себя внимание. Внутренне он сопротивлялся влечению, появившемуся в нём к этой женщине, но внешне не отказывался от её предложений: вместе пообедать, затем поужинать, сходить в кино, на выставку, ну а затем и от предложения выпить у неё чаю. Дома оказался её сын, парень лет 18-ти. Николай чувствовал себя неуютно и потому быстренько засобирался домой. Дома расчихвостил себя в пух и прах: совсем одурел. Однако, мысль об этой женщине из головы не уходила. И потому, при очередном свидании пригласил её поехать с ним на дачу. В душе надеялся, что она откажется, но… она не отказалась. Всё стало как-то закручиваться, он уже стал ощущать зависимость от этой женщины, ему хотелось чаще видеть её, быть рядом с нею… Прошло полгода и у него стало появляться желание видеть её рядом с собою постоянно. Многое не нравилось ему в ней, он сравнивал её со своей женой, мягкой, деликатной, уступчивой, всепонимающей. Катерина же была противоположностью: напористой, диктующей, берущей на себя право решать за двоих. На даче, где всё оставалось, как было при жене, начала наводить свои порядки, что-то убирать, переставлять, устраивать по-своему. Это не нравилось детям. Они очень мягко начали намекать отцу, что неплохо бы было сначала и с ним советоваться, а быть может и с ними. Он понимал, что они правы, а вот сказать Катерине об этом не решался. Часто вспоминал «наказ» жены: прежде чем… семь раз отмерь! Это – единственное, что останавливало его от желания сделать Екатерине предложение – переехать к нему совсем. Их встречи стали более частыми. И когда она осталась у него на ночь в его квартире, то, вдруг, сама ему предложила совместную жизнь. Он и хотел этого и боялся, что дети не одобрят его выбор. Предложил организовать ужин и познакомить её, наконец, со своими детьми. За ужином, о многом говорили, Екатерина была - само обаяние, и, как показалось Николаю, произвела на них не плохое впечатление. Всё шло к тому, чтобы их совместная жизнь стала реальностью. Николай познакомил её со своими друзьями, те пригласили их к себе в гости, пару раз пообщались в тесном кругу. На вопрос: «Ну как она вам?», те переглянулись, пожали плечами и Нина ответила: «Коля, тебе жить, смотри сам. Но это – не Зоя! Сможешь ли?». «Хочу попробовать». «Ну, пробуй». Катя переехала к Николаю. Ему было сложно привыкать к её привычкам, к её требованиям, к её желанию всё в этой квартире изменить. Покоробило, когда она собрала в коробки вещи жены и предложила от них избавиться. Он понимал, что это рано или поздно будет неизбежно, но внутри с этим никак не хотел мириться. Сложно было, очень сложно ломать своё, устоявшееся, но… в дом пришла новая беда, которая отодвинула все эти проблемы на второй план. Позвонил Андрей, сын Нины и Сергея: «Дядя Коля, родители разбились! Папа – насмерть, мама – в больнице». Для Николая это было горем, не меньшим, чем потеря Зои. Похороны друга, необходимость поддержать Андрея, необходимость успокоить своих детей, для которых эти люди были близкими и родными, желание как-то поддержать Нину, которая вышла из комы, но вся в гипсе, на растяжках. Это было ужасно! После работы – в больницу, сидел рядом с нею, держал за руку, как мог успокаивал, хотя понимал, что никакие уговоры не могут помочь ей успокоиться. Он понимал её страдания, сам ещё совсем недавно был в таком положении. А Екатерина никак не могла понять, почему он столько внимания и времени отдаёт этой семье. «Ну, ты понимаешь, что мы – родные люди. Это – мои друзья, самые близкие, самые-самые…», на что она просто пожимала плечами, явно показывая, что ей это не понятно. Нине требовалась помощь: она оказалась в инвалидной коляске, ей предстояла ещё не одна операция, чтоб стать на ноги. Николай всё своё свободное время проводил возле неё. Екатерина начала закатывать скандалы, возмущаясь этим и требуя внимания к себе. Не долго думая, Николай ответил: «Собирай свои вещи и уходи!» Ещё целый год потребовался для того, чтобы Нина встала на ноги. Всё это время он был рядом с нею. А ещё через год они поняли, что им будет гораздо удобнее и уютнее жить вместе, жить воспоминаниями об их общей жизни, общих интересах, где присутствовали их бывшие «половинки» и не было никакой ревности к прошлому. Их решение поддержали и дети. Автор: Людмила Калачева(с)

Нахамила не той. Автор-Ирина Илларионова Елена Викторовна очень редко покупала себе дорогие удовольствия. Хотя деньги были. После пятидесяти жизнь наконец-то стала спокойнее: квартира выплачена, сын устроен, дочь крепко стоит на ногах, работа уже не держит за горло, как раньше. Можно и платье красивое купить, и в хорошее кафе зайти, и записаться в салон, где тебе не просто «сделают лицо», а ещё дадут тёплый халат, чай с травами и ощущение, что ты не вечная рабочая лошадка, а женщина, для которой мир немного постарался. Но Елена Викторовна была из тех людей, кто сначала думает: «А не слишком ли дорого?» Потом: «А вдруг детям нужнее?» Потом: «Да я и дома масочку сделаю». И всё-таки в тот вторник она решилась. Салон находился в центре, на втором этаже старого красивого здания. Стеклянная дверь, мягкий свет, живые цветы у стойки, запах дорогих кремов и кофе. На сайте всё выглядело так приятно, что Елена Викторовна целый вечер выбирала процедуру и наконец записалась на уход для лица с массажем. «Пора уже», — сказала она себе, глядя в зеркало. Не потому, что с лицом было что-то страшное. Нет. Лицо у неё было хорошее: мягкое, открытое, с добрыми глазами и мелкими морщинками у губ от частой улыбки. Просто захотелось, чтобы о ней кто-нибудь позаботился. Побаловать себя — так ведь это называется?

- Если бы вы знали, как пуста и пресна моя жизнь! - простонала Светочка, заламывая руки. Я сидела на ее диване и наслаждалась тем, чего лично в моей жизни не было вообще. Покоем и тишиной. Когда никто не дергает, не кричит “мама” и не требует найти носки, компьютер и смысл жизни. Причем одновременно. - Чего тебе не хватает? - спросила я, обозревая Светочкино жилище, в рамках которого не мелькало ничего лишнего и потустороннего, как, к примеру недовольная свекруха. - Я одинока, - подвела горестный итог подруга. - Заведи мужика, и твоя жизнь сразу наполнится массой интересных вещей, вроде разбросанных носков, немытой посуды и пустых бутылок из-под пива, - посоветовала я. - Хотя, не понимаю, зачем портить рай? - Хорошо тебе так говорить. А где мне найти мужика? Я чуть не поперхнулась кофе. Светочка была актрисой в местном театре и мужчин вокруг нее было много. О чем я и сообщила ей. - Разве это мужчины, - скривилась подруга. - Это звезды сраные. Думают только о себе и ничего тяжелее микрофона в руках не держали. И тут у меня созрел коварный план. Захотелось как следует проучить зазнавшуюся барышню и самой поразвлечься. - Одевайся. Идем. - скомандовала я. - Искать тебе мужика. К месту выбора мужика я подошла ответственно. И привела Светочку к самой злостной наливайке, которая в порыве невероятной гордыни окрестила себя Баром. Вывеска с этим словом висела перед входом в подвал, чтоб никто не перепутал его с бомбоубежищем прошлого века. Хотя перепутать было трудно - вдохнув доносящиеся из мрачного подземелья ароматы, любой здравомыслящий человек, предпочел бы погибнуть под бомбежкой, чем сделать хоть несколько шагов вниз, навстречу спасению. Мы здравомыслящими не были. Поэтому спустились. И тут же оказались в облаке густого зловонного дыма. Курили здесь все. К тому же ещё и пили. Именно для этого сюда и приходили мужчины всех возрастов. Чтобы выпить, покурить и спрятаться хоть ненадолго от осточертевших баб. Хозяин, создавший много лет назад эту наливайку, отнесся с пониманием к пожеланиям своей публики и поэтому сделал все, чтобы бабы сюда не совались. Он пропитал свое помещение липким духом алкоголя, прочно замешанном на табачном дыме, никогда не проветривал и не убирал. Наравне с женщинами сюда также не совались налоговые инспекторы и всевозможные проверки, что еще больше способствовало процветанию данного заведения. Поэтому, когда тут появились мы ,звуки стихли и в помещении повисла гнетущая тишина. Стоявший за стойкой продавец даже выудил откуда-то замызганную тряпку и протер стойку того, что носило громкое название бара. - Вы заблудились? - с надеждой спросил наливайщик. - Нет, мы зашли сюда отдохнуть, - вдребезги разбила я его надежды. - налей нам что-нибудь, дружок. Дружок судорожно сглотнул. В уме он перебрал все те два сорта пива, которое у него было в ассортименте, теряясь, которое предложить - плохое или очень плохое. Водки он предложить не рискнул. Светочка дернулась было попросить кофе, но умолкла под моим возмущенным взглядом. До того, как спуститься, она обещала мне, что будет во всем слушаться. Она вообще-то странно смотрелась в данной обстановке - в платьице, на каблучках и в перчаточках. Под каблучками зловеще шелестела разбросанная рыбья шелуха. - Пива! - храбро заявила я, и тихонько попросила: - только свежего. Бармен укоризненно вздохнул, метнулся куда-то в закрома и вынырнул оттуда с двумя бокалами пива. Подозреваю, что он взял его из личных запасов, которые держал для себя. Во взгляде читалась надежда, что выпив пивка, мы уберемся отсюда. Наивный! Он же не знал, что мы пришли сюда искать мужиков! Стол пришлось протереть влажной салфеткой, стулья тоже. Лишь после этого мы присели и огляделись. - Ну, - обвела я помещение широким жестом хозяина элитного питомника, - выбирай! Выбор, действительно, был шикарен - мужики любых возрастов и любой степени помятости жизнью. Светочка, быстренько кинув взгляд, почему-то поскучнела. Выбор ее, однозначно, не радовал. Самое удивительное, что постояльцы этого заведения тоже не бежали знакомиться с двумя смелыми барышнями, рискнувшими зайти в их святая святых. Большинство из них смущенно отводили глаза от Светочкиных перчаток и туфелек. Видно, те будили в них что-то такое, что напоминало о юношеском пыле и жарких мечтах. Но было надёжно погребено пеплом сгоревших надежд. Были и те, что буравили нас возмущенными взглядами, в коих читалось пожелание нам побыстрее растаять в воздухе и перестать напоминать о женщинах, как биологическом виде. Знакомиться эти тоже явно не спешили. Я поняла, что вся моя затея срывается к чертям и поэтому предложила быстро допить пиво и пойти искать женихов где-нибудь в другом месте. Светочка торопливо согласилась. И тут к нам на стол опустилась монтировка. Мы медленно подняли глаза и уставились на высоченную фигуру молодого мужика в рабочей одежде. Лицо его было усталым и суровым. Я даже начала вставать, дабы сказать, что мы уже уходим. Но тут мужик грустно пробасил: - Девочки, а можно я тут с вами посижу. А то свободных мест не осталось. Мы хором, как две послушные школьницы, заявили, что да, окей, конечно присаживайтесь. Как же не пригласить за стол такого приятного молодого человека с таким увесистым инструментом! Приятный молодой человек уселся и уткнулся в свою кружку. Монтировка так и продолжала лежать на столе. - А это у вас что? - заинтересовано спросила Светочка. - Монтировка, - буркнул парень. - Вы этим работаете? - не унималась подруга. - Да нет, этим чаще автомеханики работают. Хотя иногда и мне приходится использовать. - А вы кто? - Я сантехник. В моей голове зазвучали звуки мелодии из озорных немецких фильмов. - А я актриса, - радостно воскликнула Светочка. Парень наконец соизволил поднять глаза, оценить внешний вид своих невольных соседок по столу. Видно было, что у него в голове включился сравнительный анализ наряда Светочки и своего рабочего комбинезона. Комбинезон явно проигрывал. Парень начал медленно вставать с намерением быстро убраться от греха подальше. Но Светочка его остановила вопросом. - А вы настоящий сантехник? - Да, - судорожно кивнул парень. - Ой, как это здорово. А у меня трубы забились. Может, вы как-нибудь поможете? А то я совсем одна и мужчины явно не хватает. В доме... Парень кивнул, не сводя глаз с подруги. Музыка в моей голове звучала все громче и громче. Где-то уже слышалось томное “Дас ист фантастишь” - А вы настоящая актриса? - наконец выдавил из себя парень. - А что, не похожа, - кокетливо прищурила глазки подруга - Очень похожа! - горячо заверил ее парень. - Я в детстве открытки собирал с актрисами. - и вдруг трогательно залился румянцем. У меня поневоле возникло подозрение, с какими именно актрисами он собирал картинки. - А хотите, я вас на спектакль приглашу? - заливалась соловьем подруга… Я откинулась на спинку стула. Мое присутствие тут было абсолютно уже неважно… Через несколько дней подруга позвонила и, захлебываясь от восторга, начала рассказывать: - Представляешь, он на мой спектакль приходил. А потом встретил на глазах всего театра! Я тоже представила эту картину , как местная театральная элита, выпучив глаза, смотрит на ухажера с монтировкой в руке, который забирает зазнаистую приму прям с банкета. Перекидывает ее через плечо, как дикий кочевник свою добычу, а добыча радостно машет охреневшим коллегам по театральному цеху подаренным букетом. - А еще он мне все-все в доме перечинил! И трубы прочистил. Они у меня теперь как новенькие! У него такая монтировка! И ты даже не представляешь, как он ловко ею орудует! В голосе подруги было столько восхищения, что я почему-то подумала, что под монтировкой она имела не совсем то, что все обычно думают. - И он такой милый, молчаливый. Только меня слушает. Все что, я не скажу - ему все нравится. Не вступает ни в какие споры, не то что эти звезды сраные, которые, только дай повод, тебя авторитетом задавят. А еще…. Я слушала и думала, что женщине иногда для счастья нужно не так уж и много. Нужно, чтобы слушали и не критиковали. Нужно, чтобы в доме все-все перечинили. И еще нужна хорошая монтировка, да чтоб ею ловко работали! А остальное все неважно !!! Автор: Ирина Подгурская

Одна женщина рассталась с мужем. Ничего удивительного: муж был так себе. Он допускал токсичные замечания, - насчет платья, например. Мол, оно слишком обтягивающее и короткое, может, подлиннее надо? И цвет какой-то - вырви глаз. Не хвалил еду. Просто ел. И говорил: мол, ничего так, нормально! Вместо того, чтобы горячо расхвалить и поблагодарить. Он проявлял мало нежности. Женщина про это в книге прочитала. И подруга тоже так говорила: какой-то он сухой, холодный, недалекий человек. Как ты только живешь с ним, уж извини. И в некотором роде это было правдой. В некотором роде - потому что у каждого человека есть разные качества. И можно сосредоточиться на не очень хороших. А можно - на хороших... Не всегда был гладко выбрит этот муж. Храпел. Мог с друзьями употребить пенный напиток иногда. Не читал умные книги. Вообще почти не читал. Фильмы смотрел глупые, боевики разные. И с сыном-подростком мало занимался. Занимался, но мало. И маловато зарабатывал. Не стремился. Долго перечислять все негативные качества. И жена рассталась с мужем. Решили, что он пока поживет в саду, пока лето. Там надо достроить баню, забор поправить. После работы пусть занимается. А потом, после периода охлаждения, о котором жена тоже прочитала в книгах, подадут заявление на развод, вот так! Потому что невозможно так жить. Муж замкнулся в себе, не перечил, хотя сначала разозлился и даже кричал. Тоже минус. Иногда этот муж кричал. А жена, честно говоря, кричала все время. Сама этого не замечая… Но жена была непоколебима. И мужа отправила в сад. И две недели она наслаждалась свободой. И на сайте зарегистрировалась, искала любовь. С самыми серьезными намерениями. Прошлое в прошлом, она свободная женщина и надо думать о будущем. И найти настоящего мужчину, который и ребенка Кирюшу возьмет в руки. Станет примером и опорой. Женщина была полная и симпатичная. Такая пухленькая брюнетка, энергичная, остроумная. И она быстро знакомилась. И ходила на свидания. Несколько раз сходила. И это очень ей помогло. Лучше психолога или специалиста по сохранению брака. Потому что женщина видела разных мужчин. И поняла простую вещь: ее муж лучше. Не просто лучше, - это ее муж. Никто не горит желанием отдавать свои деньги. Строить заборы и бани. Проводить время с чужим подростком. Выслушивать. Поддерживать. Петь серенады. Более того, особенности характеров этих посторонних мужчин сразу были заметны. И свои ожидания они озвучивали сразу. Очень высокие ожидания. Нет, они не были плохими, эти потенциальные женихи. Просто женщина поняла, что ее муж не то что лучше. Он её. И только с ним она может жить. Его обнимать. Его ругать и пилить. На него обижаться. И с ним мириться. И он прощает. Он отдает все, что есть. Он никогда не бросал в болезни, никогда не подводил в трудное время. Он всегда был рядом, понимаете? А тот, кто рядом, иногда раздражает и утомляет своими привычками и недостатками. И видишь только недостатки. А хорошее как-то затмевается, уменьшается, становится невидимым, как обратная сторона Луны. И женщина ушла из кафе, где чужой мужчина излагал ей свои взгляды на брак и на обязанности жены. И хлюпал супом. И пересказывал содержание какого-то старого фильма детально. И рассказывал о своей машине, как он выгодно ее купил. И о бывшей жене и бывших детях, - это он так называл детей. Неблагодарных и эгоистичных... Женщина заплатила за себя и ушла. И только за дверями поняла, что почти не дышала. Сидела с натянутой улыбкой, которую и теперь забыла на лице. Сняла улыбку, как бахилы, которые мы иногда забываем снять, уходя. И заплакала от горечи раскаяния. Она не могла понять, что это она наделала. Зачем? Зачем ей эти посторонние люди? Это как Кирюшу выгнать в сад и начать выбирать нового сына. Потому что старый так себе. Бывший. Бывший - она уже так называла мужа в разговорах с подругой. Женщина набрала номер мужа. Хотела сказать что-нибудь обидное и увесистое, как булыжник: - "Ты сам добился своего! Своим холодом и токсичностью! Теперь мы чужие люди!", - что-нибудь такое. Но когда муж ответил, просто заплакала. И захлюпала носом, как муж - супом. И сквозь слезы спросила: "Как там с баней? Ты поел? Ты меня любишь еще?" "Нормально все, - ответил муж. - Поел. Еще люблю. Переживаю вот. Сердце щемит. Присел отдохнуть. Как Кирилл?" "Прости меня!", - сказала жена, задыхаясь от слез. Она это впервые за все годы брака сказала. Всегда муж говорил эти слова, но как-то холодно, без выражения, неэмоционально, сухо... Это женщине так казалось. Но пелена спала. И луна повернулась другой стороной. Золотой и сияющей. Настоящей. И женщина поехала в сад. К своему мужчине. К мужу. В сад, в котором все началось тысячи лет назад, - в райском саду. Который так легко потерять. Перестать замечать. Сосредоточиться на сорняках и колючках... Женщина думала об этом в такси. И ехала в сад. И хотела только одного - быстрее приехать. К мужу. К своему мужу… ~Анна Кирьянова~

Когда тебе 53, и в метро ты вдруг встречаешься взглядом с нестерпимо хорошенькой дамой лет 25–ти, в душе и организме образуются две взаимоисключающие волны: удочерить на месте и что–нибудь подкатить. Вставая сегодня утром с кровати, ты сделал не два движения, а двенадцать, пять из которых принесли боль, а одно испортило воздух. Поэтому, как воспитанный реалист ты мгновенно переключаешь свет своих очей с дальнего, который видит сквозь свитер, на ближний, пригодный для ориентирования среди бесполых и престарелых. И с достоинством отводишь в сторону очки с колотящимися о линзы глазами. Но успеваешь заметить. Что пронзительная красота тоже тебя увидела. И поправила прическу, легкую пепельную бурю над огненными губами такой формы, что Анджелина забросала бы весь угол окурками. Из богатого книжного и кое–какого своего опыта ты знаешь, что этот жест — невольная реакция женщины на привлекательного самца. И на мгновение мертворождается надежда. Что ты и она чисто теоретически могли бы механически так возвратно–поступательно дополнить друг друга, что постучали бы не только снизу, но и через этаж. Краткое видение вызывает обильное потоотделение. Это защитная реакция лысины, чтобы кепочка прилипла, не слетела, и она не поняла, что ты — прекрасно помнящий Брежнева пожилоид. Есть ракурс, под которым ты выглядишь моложе, все дело в этом. Есть время года, когда бес пытается выломать ребра клетки. Весна. Когда веснуется все живое, а все еле живое начинает хлопать себя по складкам в поисках пестиков и тычинок. Евгений Шестаков

Свекровь приехала без звонка. Это было нормально, Валентина Георгиевна считала, что к сыну она может приезжать когда угодно, а звонок – формальность, уместная между чужими людьми, но не между матерью и ребёнком. То, что ребёнку было тридцать два года и он уже четыре года жил с женой, картины не меняло. Она вошла, поставила пакет с пирожками на тумбочку, разулась, повесила пальто и остановилась в коридоре, глядя на Лену долго, оценивающе, как смотрят на вещь в магазине, прикидывая, нет ли брака. – Ты располнела, – сказала она. Лена машинально положила руку на живот. Срок был маленький, десять недель, и живота ещё не было, но что-то в её лице, видимо, дрогнуло, потому что Валентина Георгиевна перевела взгляд на эту руку, на этот жест, и лицо её изменилось. – Ты беременна. Это не был вопрос. Валентина Георгиевна не спрашивала, она диагностировала. – Да, – сказала Лена. – Срок? – Десять недель. – Дима знает? – Конечно. – А мне когда собирались сказать? Лена промолчала. Они с Димой собирались сказать после двенадцати недель, когда станет безопаснее, когда анализы будут готовы, когда можно будет вздохнуть. Но Валентина Георгиевна не из тех женщин, от которых можно спрятать десять недель. Она считывала по осанке. Свекровь прошла в комнату, села на диван. Соня, трёхлетняя серая кошка с белой грудкой, спрыгнула с подлокотника и ушла на кухню. Она всегда уходила, когда приезжала Валентина Георгиевна. Чувствовала. – Лена, – сказала свекровь. – Кошку придётся убрать. Лена стояла в дверном проёме и молчала. Не потому что нечего было сказать, а потому что знала: ответишь сразу – будет скандал. Промолчишь слишком долго – будет принято за согласие. – Валентина Георгиевна, Соню мы никуда не отдадим. – Лена, я не спорить приехала. Кошка в доме с новорождённым – это опасно. Токсоплазмоз, шерсть, аллергия. Ляжет на лицо ребёнку – задушит. Я читала. – Что вы читали? – Статью. В интернете. Там врач пишет – кошки ревнуют к младенцам и ложатся им на лицо. Были случаи. Лена закрыла глаза на секунду. Статья в интернете. Врач пишет. Были случаи. Три кита, на которых стоит вселенная Валентины Георгиевны. Лена работала педиатром, участковым, в поликлинике на Левобережной, и за шесть лет практики ни разу не видела ни одного ребёнка, задушенного кошкой. Но объяснять это свекрови было бесполезно. Валентина Георгиевна не спорила, она выносила приговоры. – Я поговорю с Димой, – сказала Лена. Это была тактическая фраза. Она не собиралась говорить с Димой, точнее, собиралась, но не об этом. Фраза означала: я услышала, я не согласна, но я не буду воевать прямо сейчас. Валентина Георгиевна кивнула, она тоже знала этот язык. Дима пришёл с работы в восемь. Лена сидела на кухне, Соня лежала у неё на коленях и мурчала. Дима поцеловал жену в макушку, почесал Соню за ухом и сел рядом. – Мама приезжала, – сказала Лена. – Знаю. Звонила мне. Поздравила. И сказала, что кошку надо убрать. – И что ты ответил? Дима открыл холодильник, достал кефир, налил в стакан. Отпил. Поставил. – Лен, ты же знаешь маму. Она не со зла. Она беспокоится. – Я не спрашиваю, со зла или нет. Я спрашиваю, что ты ответил. – Я сказал, что мы подумаем. – Мы не будем думать, Дим. Соню мы не отдадим. Дима молчал. Он не был трусом, он был миротворцем. Из тех мужчин, которые стоят между женой и матерью, как между двумя стенами, и пытаются не дать им сомкнуться. Получалось плохо. Стены смыкались все-таки, и он всякий раз оказывался внутри – расплющенный, виноватый, ничей. – Лен, может, временно? К маме на дачу отвезём. Пока ребёнок маленький. А потом заберём. – Временно – это навсегда. Ты сам это знаешь. На дачу, потом «ой, ребёнок привыкнет без кошки», потом «зачем возвращать, ему и так хорошо». Я этот сценарий вижу. – Мама не такая. – Мама именно такая. Соня мурчала. Она не знала, что её обсуждают. Три года, с тех пор как Лена забрала её крошечным котёнком у подруги, которая раздавала «в добрые руки». Три года на этом подоконнике, в этом кресле, на этом диване. Три года рядом с нею. Дима допил кефир и сказал: – Ладно. Я поговорю с мамой. – Нет, – сказала Лена. – Я сама. Она позвонила на следующий день. Валентина Георгиевна взяла трубку с первого гудка – будто ждала. – Валентина Георгиевна, я хочу сказать вам прямо. Мы не отдадим Соню. Ни временно, ни насовсем. Токсоплазмоз мы проверили ещё до беременности – у Сони отрицательный. Шерсть я буду убирать. А то, что кошки ложатся на лицо, – это миф. Тишина. Долгая, звенящая. – Ты врач, Лена. Тебе виднее. Но когда что-то случится – не говори, что я не предупреждала. Трубку она положила первой. У Валентины Георгиевны всегда было последнее слово. Даже когда это слово было молчанием. Беременность шла хорошо. Анализы в норме, УЗИ в норме, давление в норме. Лена работала до тридцати недель, потом ушла в декрет и впервые за шесть лет оказалась дома целыми днями, в тишине, с Соней на коленях. Валентина Георгиевна приезжала каждые две недели. Привозила пирожки, яблоки из своего сада, советы. Советов было много – что есть, как спать, сколько гулять. Про кошку она больше не говорила. Не потому, что смирилась, потому что ждала. Лена это чувствовала. Свекровь ждала момента, когда жизнь подтвердит её правоту. Лена знала этот тип ожидания – терпеливый, тихий, почти доброжелательный. Соня, в это время, менялась. Не характером – привычками. Когда живот у Лены стал большим, кошка перестала запрыгивать к ней на колени. Садилась рядом на диване, на кровати, но не на живот, не на ноги. Будто понимала: там, внутри, кто-то живет, и к этому кому-то нужно быть осторожной. По ночам она ложилась у Лениного бока, прижимаясь к животу, и мурлыкала – ровно, монотонно, долго. Лена лежала в темноте, слушала это мурлыкание и чувствовала, как ребёнок внутри затихает. – Она его успокаивает, – сказала Лена Диме. – Когда она мурлыкает, он перестаёт пинаться. – Совпадение. – Каждый вечер, Дим. Каждый. Мальчик родился в марте – крупный, горластый, три шестьсот. Назвали Лёвой. Привезли домой на третий день. Дима нёс конверт, Лена шла рядом, Валентина Георгиевна стояла у подъезда с шариками и выражением торжественного контроля на лице. В квартире Соня сидела на шкафу. Она забралась туда, когда услышала незнакомые звуки – голоса, шаги, шорох конверта. Сидела наверху и смотрела вниз жёлтыми внимательными глазами. – Видишь, – сказала Валентина Георгиевна негромко. – Уже прячется. Ревнует. – Она не ревнует. Она изучает. – Лена, я тебя прошу. Хотя бы не пускай её в детскую. – Хорошо. Это была единственная уступка, которую Лена сделала. Дверь в детскую закрывалась. Соня сидела в коридоре и смотрела на эту дверь часами, неподвижно, как кошки умеют смотреть на закрытые двери, превращая терпение в искусство. Вскоре всё изменилось. Лёва плакал ночами. Не просто плакал – кричал, надсаживался, заходился до хрипа. Колики. Лена знала это профессионально – поджатые ножки, вздутый живот, крик с трёх до пяти утра. Но знать и переживать оказалось разницей размером в пропасть. Она носила его на руках по квартире, качала, прижимала к себе, пела, шептала. Дима вставал, ходил по комнате с сыном на плече. Ничего не помогало. Лёва кричал. На четвёртую ночь Лена не закрыла дверь в детскую. Не специально, просто забыла. Она укачивала Лёву в кроватке, стоя на коленях, полумёртвая от недосыпа, и дверь осталась открытой. Соня вошла. Бесшумно, как входят кошки, без предупреждения, без разрешения, просто появилась. Запрыгнула на комод рядом с кроваткой, села и посмотрела на ребёнка. Лёва кричал. Соня легла на комоде, подобрала лапы, полуприкрыла глаза и замурчала. Тем самым мурчанием, ровным и глубоким, которым она мурчала у Лениного живота все последние месяцы. Лёва замолчал. Не сразу, через минуту, может, через две. Крик стал тише, перешёл в хныканье, хныканье в сопение. Он повернул голову туда, откуда шёл звук. К комоду. К кошке. Вздохнул всем телом, как вздыхают младенцы, и уснул. Лена стояла на коленях у кроватки и не двигалась. Боялась дышать. Соня мурчала, Лёва спал, и в комнате наступила та тишина, которая бывает только после долгого крика – оглушительная, невозможная, счастливая. Дима стоял в дверях. – Лен, – прошептал он. – Ты это видишь? – Вижу. – Она его... – Да. Соня приоткрыла один глаз, посмотрела на них и снова закрыла. Она знала этого ребёнка. Она слушала его сердцебиение через живот Лены шесть месяцев. Она узнала его по звуку, по запаху, по чему-то, чего люди не умеют различать. Он был её. Ещё до того, как родился. С той ночи дверь в детскую не закрывалась. Соня приходила сама каждый вечер, ровно в тот час, когда Лёва начинал хныкать. Запрыгивала на комод, ложилась, мурлыкала. Лёва затихал. Это стало ритуалом, таким же обязательным, как купание, как кормление, как тихий мамин голос перед сном. Только этот голос был кошачий, утробный, вибрирующий, и работал он лучше любого педиатрического протокола. Колики прошли к четвёртому месяцу. Соня осталась. Теперь она лежала не на комоде, а у кроватки, на полу, свернувшись клубком у ножки. Когда Лёва просыпался и начинал гулить, она поднимала голову и смотрела на него – внимательно, серьёзно, как смотрят на работу, которую ещё не доделали. Валентина Георгиевна приехала в очередной раз – как обычно, без звонка, с пирожками и яблоками. Вошла в детскую. Лёва лежал в кроватке и разглядывал собственные пальцы. Соня сидела рядом, на стуле, и разглядывала Лёву. Валентина Георгиевна остановилась. Стояла и смотрела. Лена ждала – сейчас скажет. Про шерсть, про микробы, про «я же предупреждала». Свекровь подошла к кроватке. Лёва увидел её и улыбнулся – широко, беззубо. Соня не ушла. Осталась на стуле, только чуть повернула голову. – Она его сторожит, – сказала Валентина Георгиевна. – Да. Свекровь протянула руку и, Лена впервые это видела, погладила Соню по спине. Коротко, неумело, двумя пальцами, как гладят то, к чему не привыкли. Соня прижмурилась, но не отстранилась. – Надо ей корм нормальный покупать, – сказала Валентина Георгиевна, не оборачиваясь. – А не этот дешёвый. Я видела на кухне. Для такой няньки несерьёзно. Лена открыла рот и закрыла. Потом улыбнулась одними глазами, чтобы свекровь не заметила. – Хорошо, Валентина Георгиевна. Учтём. Соня мурлыкала. Лёва спал. И дверь в детскую была открыта настежь, навсегда. Автор: Ирина Чижова