Душевные Истории

Так прошел месяц, а может полгода. Ева не заметила, как прилетели рябые скворцы и осели в гнездах. Повязали передники груши и разошлась волнами летняя жара. Женщина чувствовала себя изношенной, хотя по паспорту – всего тридцать три. Путала субботу со средой, лево и право, желтый и зеленый. Опомнилась, когда неделю не ела (закончились деньги) и отправилась на собеседование. Ответы на вопросы писала на бумаге. Как не пыталась рассказать о своем предыдущем бухгалтерском опыте, вместо слов вылетало шипение, кряканье, паровозный гудок. Ее пожалели, приняли, и женщина окунулась в финансовые отчетности. Неугомонные айтишники без конца травили байки, и уже через месяц Ева смеялась вместе со всеми, а через два – ее смех стал слышимым. Женщина училась говорить заново. Стояла перед зеркалом и сражалась со звуком «р». Шипящие упорно не давались, поэтому старательнее налегала на «ж» и «ш», подкладывая под язык шпатель. В один из дней позвонил товарищ покойного мужа и робко поинтересовался может ли забрать свою дрель. Инструмент нашли, а еще запасы прошлогоднего кофе. Допоздна сидели молча, увязая в невысказанной горечи. На следующий день он снова позвонил. Предложил себя, как плотника, сантехника и электрика. Брата и друга. Ева, заикаясь, благодарила. Он смущенно звал в кино. На балет, на Луну, на другую галактику. Сам воспитывал одиннадцатилетнюю дочь (девочка приняла решение жить с отцом и съехала от мамы). Заикание полностью прошло после первой близости. Ева тогда встала с постели и удивилась: «Смотри, снег». Он зарылся лицом в ее платье и позвал замуж. Потом было много всего. Свадьба, алгебра с приемной дочерью и украшение елок. Квесты, строительство большого дома и клумбы с красными сальвиями. В день, когда дочь объявила, что папа скоро станет дедушкой, Ева тихонько шепнула: «И еще раз отцом», – показав фото УЗИ. Теперь у них есть дочка Сашенька, внучка Дашенька, маленькая собака и большой толстый кот. А еще весна, дрозды, груши в керамической миске и бесконечное лето. Автор: Ирина Говоруха

Много разных реформ задумал он в школе, и начал было воплощать, но его быстро перевели в Гороно, потому что на месте директора школы он и не смотрелся даже. Ему нужно было шире поле деятельности. Вот и заметили его и продвинули по карьерной лестнице. А пока директором стала Зинаида Михайловна, учитель химии: представительная дама почтенного возраста, которая знала и помнила многие поколения и директоров, и учеников этой школы. К ней и пришла устраиваться на работу молоденькая Эльвирочка после окончания института. Там же, в школе, Эльвира встретила своего будущего мужа. Учитель биологии, симпатичный весёлый мужчина, на которого вся незамужняя часть женского коллектива школы тот час же «положила глаз». Но он выбрал яркую девушку Эльвиру. Строгую, с пышной копной каштановых волос, которую в стенах школы девушка собирала в аккуратный пучок. Но вне школы, она их распускала и выглядела, словно фотомодель с обложки журнала. Поженились. Через три года родился сын, Семён. Но злой рок, который преследовал их семью, рано забрал у Эльвирочки мужа, а у Семёна отца. Она не верила в эти россказни своей прабабушки. И думала, что уж у неё-то такого не случится ни за что. Однако случилось. Все женщины в их семье рано теряли мужей. Началось это всё гораздо раньше того времени, которое застала прабабушка. Старенькая совсем, она, тем не менее, находилась до ста лет в ясном уме и твёрдой памяти. И вот она-то и рассказала маленькой Эльвире семейную легенду. Якобы когда-то в их семье дочь выдали замуж против её воли, по расчёту. Девушка Марфа была своенравная, гордая и непокорная. Она противилась воле родителей, и хотела выйти замуж только по любви, мечтала об этом. Но судьба девушки была давно предопределена. Каким-то образом, Марфу всё же уговорили выйти замуж. Полюбить своего мужа она не смогла. Он оказался грубым, злым человеком, сильно старше её. Обижал жену и бил. Родилась в том браке дочь, Василиса. И её стал бить отец. Уж такого не могла стерпеть Марфа и задумала она плохое. Напоила мужа и отправила в баню. А сама гулять пошла с доченькой. Гуляли они, а потом смотрят, люди бегут, кричат, де, мол, баня до тла сгорела у тебя, Марфа. И вдова ты теперь. Марфа, для вида, поубивалась немного, да и зажили они потом с Василисушкой спокойно. Дело это быстро закрыли: никаких следов преступления не обнаружили. Видимо по-умному Марфа всё обставила. И люди поверили в несчастный случай — Марфа была положительная, благочестивая женщина. Не поверила только старая мать Марфиного мужа, свекровь. Уж она убивалась по сыну, горевала, называла Марфу душегубкой и прокляла весь Марфин род до седьмого колена. Марфа смеялась над ней и не верила в проклятия, выгнала старую женщину за дверь и не пускала больше. Однако с тех пор так и повелось в их роду: мужья не доживали до старости… Растила Эльвира Семёна одна. Так и не вышла больше замуж, хотя предложения поступали. Но, видно, одного только мужа своего могла любить Эльвира, никто другой ей не нужен был. Все женщины в их семье были такими: об этом тоже что-то говорила прабабушка... Пришла пора Семёну жениться. Конечно же, Эльвира Степановна уже пыталась распланировать его будущую жизнь, и у неё на примете была пара достойных кандидаток. Но Семён привёл в дом Наташу: простую, как две копейки, медсестру, плюс немного старше себя. Люблю, говорит, женюсь. Эльвира Степановна «в штыки» восприняла новость: «Только посмей!» — заявила она сыну, переходя на высокие ноты так, что зазвенели подвески на чешской люстре. Голос у неё был поставлен хорошо: всё-таки столько лет учителем проработала! А, пытающейся, было, вставить хоть пару слов Наташе, она ответила: — А тебя я знать не знаю, и знать не желаю! Вон из моего дома! Вон!!! Девушка заплакала, а Семён, ненавидящим взглядом посмотрел на мать и заявил, что уйдёт вместе с ней. И ушёл. По своим каналам, Эльвира Степановна навела справки о Наташе. Новости её не порадовали: беднота, голь перекатная. Мать и отец — простые люди, работают с утра до ночи, а из бедности никогда не вылезали. Наташа у них старшая дочь, ещё две младшие есть. Недавно она бросила учёбу в медицинском институте, в котором обучалась в соседнем городе, потому что пришлось пойти работать, когда у родителей совсем с деньгами плохо стало — отец ногу сломал, работать не мог. Сейчас работает в поликлинике медсестрой. Поселились молодые сначала у старенькой бабушки Наташи, Ефросиньи Петровны в частном домишке на краю городка. Отопление печное, огород, туалет на улице. Эльвира Степановна полагала, что сына надолго не хватит, жить в таких условиях. А нет. Видно, и правда, любовь была между ними. Бабулечка скоро слегла совсем и Наташа за ней ухаживала, а через некоторое время остались они в избушке этой вдвоём с Семёном. Родилась дочка у них, Марина. Наташа ловко управлялась по хозяйству и всё у них было ладно, да гладко. Семён много работал. И время от времени нет-нет, да и слышал, какие сплетни распускает о Наташе его мать. Что ленивая, что не годная, и что, наверное, ведьма. Потому что заколдовала сына, окрутила, заставила бросить все перспективы и теперь он живёт с ней в грязи, голодный и несчастный. Она не готовит ничего, не убирает, а его опаивает чем-то, чтобы не бросил он её и продолжал с нелюбимой жить. И ребёнка обманом родила она, чтобы покрепче к себе привязать. Семён молчал, на такие сплетни не реагировал никак. Но мать не унималась. Ведь знакомых у неё было, почитай, весь городок их небольшой. Кто-то сам у неё учился, кто-то уже и детей своих привёл. И каждому она про Наташу гадости нашёптывала. Вышла Наташа на работу, как подросла немного Марина. Там ещё хуже стало. Наташа прямо чувствовала, что за её спиной шепчутся и на неё косятся. А иногда и в открытую посмеиваются. Что дочка у неё растёт «чудная» и, наверное «того», потому что не похожая на остальных, молчаливая какая-то, с детьми не играет, не шалит, а всё книжки разглядывает. Наверное, Наташка и ей какие-то зелья даёт, чтобы она такая росла. И дома у неё грязь, печка чёрная, окна не мытые. Мариночке тоже досталось. Побили её однажды дети в детском саду. А она тоже побила кулаками детей, когда те обозвали маму ведьмой, а её саму — ведьминым отродьем. Так и закрепилась за Наташей обидная кличка «ведьма». Всё сходилось: жила на краю города, у леса, молчаливая, смурная, травки собирала. Наталья, и правда, любила травы собирать. И медицину любила. Мечтала восстановиться в институте, доучиться и врачом стать. Домик бабушкин они с Семёном подремонтировали, забор хороший поставили, колодец новый вырыли. А потом взяли и в соседний город уехали. Стали квартиру снимать: Семёну предложили там место хорошее. Он на заводе отличным токарем был, на месте обучился. С тех пор, как ушли они от Эльвиры Степановны с Наташей, стал Семён работу искать. В институт не поступил, а в армию его не взяли: плоскостопие. Явился на завод, взяли учеником токаря, так и пошло. А у него талант к этому делу обнаружился, просто «золотые руки». Даже не хотели его отпускать с завода, да знакомый пообещал ему ещё больше платить. Он хотел частную фирму открыть, вот и сманивал специалистов. Так и переехали в большой город. А домик свой, со временем, продали. Нашлась семейная пара, желающая его купить, он ведь добротный был, хороший. С Эльвирой Степановной так и не общались. Та частная фирма знакомого разорилась, дело не выгорело. Семён поискал-поискал место, да быстро нашёл, хорошо устроился. На другой завод, оборонного значения. А Наташа исполнила свою мечту — восстановилась в медицинском институте, ведь доучиться ей всего ничего оставалось. Мариночка росла хорошей, толковой девочкой, тоже мечтала, когда вырастет, врачом стать, как мама. *** — Вам надо ехать в областную больницу на консультацию. Здесь таких специалистов нет, — сказала врач и стала выписывать направление. — Идите в регистратуру, поставьте печать. Всё. Потом ко мне опять придёте, будем думать с вами. Эльвира Степановна брела по коридору поликлиники, еле переставляя ноги. «Странный врач. Почему нельзя здесь, на месте всё проверить? Зачем куда-то ехать?! — негодовала она. — Да и вообще, зачем всё это? Намучилась уже. Не поеду. Чему быть — того не миновать. Буду пить свои таблетки, как и раньше. И ждать конца» Совсем расстроилась Эльвира Степановна, заплакала. И когда она достала свой номерок, чтобы взять из гардероба куртку, её заметила та врач: — Поставили печать? — строго спросила она, сверкнув стёклами очков. Эльвира Степановна отрицательно замотала головой, не в силах ничего сказать. — А чего так? Ну-ка… Врач взяла из рук пожилой женщины бумажку и решительно шагнула за дверь регистратуры: — Девочки! Тут мне нужно… Эльвира Степановна бессильно опустилась на мягкий пуфик, который стоял в холле поликлиники. — Вот! Обязательно езжайте! Там, говорят, хорошие специалисты, проверят всё, разберутся! — через пару минут врач вручила Эльвире бумажку с печатями. *** — Невозможно, как долго принимает врач! — посетовала полная женщина, отдуваясь и обмахиваясь толстой папкой с разными медицинскими документами. — Ну и жарища, духота… — Да вроде как, быстро было, — ответила маленькая аккуратненькая старушка, которая тоже сидела в очереди. — Это вот та женщина зашла и застряла прямо! Полчаса, наверное, уже не выходит… В кабинете сидела Эльвира Степановна, а напротив неё — Наташа. Вернее, Наталья Романовна, врач, специалист. Эльвира плакала. Наташа сразу её узнала. Эльвира была всё такая же статная и красивая, только постарела сильно. Да и что ж, уже почтенный возраст — семьдесят семь лет ей было. А болезнь у неё оказалась не опасная. Наташа хорошо разбиралась в этом. Но то, что она приехала, проконсультировалась, — это хорошо. Назначила ей Наталья лечение, но Эльвира не спешила уходить. Она плакала и очень просила простить её. — Эльвира Степановна! Здесь не место для разговоров, меня ждут пациенты! Да и не за что мне вас прощать, всё в прошлом. Это было так давно, что быльём поросло. А внуки… Всё хорошо с ними, живём, не жалуемся. Да. Маришка школу закончила, поступила, Серёжа учится ещё. Семён на заводе работает, шестой разряд получил. Денег у нас хватает. Вы идите себе, лечитесь… — Понятно… — тихо сказала Эльвира Степановна и поднялась со стула, — Я бы тоже не простила… *** — Наташ, жалко её… Всё таки мать… — проговорил Семён вечером, обнимая жену за плечи. Наташа рассказала ему, как Эльвира Степановна приезжала сегодня к ней на консультацию. — А ей было нас не жалко? Зачем она сплетни распускала? Мстила? Чего она хотела добиться? Жизнь нам испортить? Как так можно, а? Ты ведь сын ей родной. Семён ничего не ответил, только вздохнул и взял в руку пульт от телевизора. С Наташей он нашёл своё счастье и ни о чём не жалел. Она родила ему двух чудесных детей, она прекрасная жена и мать. А его мать… Ну это её выбор. Ведь она сама выгнала их. Точнее Наташу. А он просто ушёл вместе с ней. Как было её бросить? *** — Бабушка, а это кто? Ты что ли? Красавица какая! — Маришка разглядывала старый альбом и, улыбаясь, с трепетом переворачивала жёлтые страницы. Вот уже три раза она приезжала к Эльвире Степановне в гости. После учёбы в институте садилась на автобус и через час была на месте. В тот вечер она слышала разговор родителей. Она давно задавалась вопросом, где бабушка и как она живёт. Мама всегда отвечала, что бабушка живёт в другом городе и видеть их не хочет. Маришка не понимала, отчего так? А мама не любила говорить на эту тему. Девушка на следующий день отыскала среди старых писем и документов адрес бабушки и отправилась к ней, ничего никому не сказав. Пожилая женщина была очень рада внучке. Они обнялись, и потом пили на кухне чай. А потом долго разглядывали семейный альбом. Маришке безумно нравилось всё это, она была убеждена, что каждый человек обязан знать свои корни, своих предков. И этот семейный альбом многое для неё открыл… Врачом она быть давно передумала, и поступила на филологический факультет. Эльвира Степановна была рада за внучку, она любовалась ею и с улыбкой слушала, как по-умному та рассуждает. «Молодец, девочка! — всё повторяла она. — А как на Семёна похожа…» *** — Мам, пап! У меня сюрприз! — Маришка! Где тебя носит?! Мы ждём, за стол не садимся, обещала же, что к трём вернёшься! И куда моталась? Что за секреты? — мама вышла в прихожую и набросилась на Маришку с вопросами. У Натальи был день рождения. В большой комнате стоял стол с угощениями и четыре стула вокруг него. — Мам! А у нас есть ещё один стул? — заглянула в комнату Маришка. Эльвира Степановна стояла за дверью квартиры на лестничной площадке и ужасно смущалась. Глупо как-то, по детски… И зачем она повелась на уговоры Маришки и поехала с ней? — Всё, ухожу, — решила Эльвира, но тут приоткрылась дверь и высунулась Маришкина голова: — Заходи, бабуль! — произнесла она заговорщическим шепотом. — Мама?! — Семён был изумлён, когда увидел Эльвиру Степановну, робко снимающую обувь в коридоре. — Что там у вас? Мы за стол сегодня сядем или нет? — спросила Наташа из кухни, нарезая хлеб и выкладывая его на тарелку. — И при чём тут пятый стул, Маришка? — Знакомься, Серёжка! Это твоя бабушка. Правда, классная? — сказала Маришка брату и подмигнула. — Она бывший учитель! А ну!!! Показывай свои тройки! Маришка, шутя, надвигалась на брата с угрожающе поднятыми над ним руками и выпученными глазами. — Бывших учителей не бывает, — улыбнулась Наташа, входя в прихожую и вытирая руки о кухонное полотенце. — И бывших врачей тоже, — произнесла Эльвира Степановна и обняла невестку. — Может… всё-таки, за стол сядем? — спросил, наконец, Семён, неловко переминаясь, с ноги на ногу. Пауза затянулась. Каждый думал о своём. И только на кухне тихо тикали часы, а за окном шумела проезжающая электричка. Пятый стул принесли из кухни, и тарелку, и вилку тоже. Сначала Эльвира Степановна чувствовала небольшую неловкость, но потом понемногу расслабилась. Они с Маришкой заранее обговорили, выбрали и купили Наташе подарок — серебряный кулон и он ей очень понравился. — Ну, Маришка! Ну, учудила! Помирить нас вздумала! — всё повторял отец. — А то! — хорохорилась девушка. — Так нельзя! Живём рядом и не общаемся. Это же глупо! И надо знать свои корни, своих предков, поддерживать родственные отношения, но… это я уже говорила… Таак! Что тут у нас? Бекончик, колбаска… Серёжка! Ты всю красную рыбу съел, оставь сестре хоть чего нибудь! — Маришка потирала руки и смотрела на стол, выбирая, что бы положить себе на тарелку. Эльвира Степановна улыбалась, глядя на Маришку, а в глазах её снова заблестели слёзы. Наташа заметила это, тепло улыбнулась и ободряюще положила ладонь на её сухонькую ручку. И покивала головой: ничего, мол, всё же хорошо! Она больше не обижалась и не сердилась на пожилую женщину. Какой в этом смысл? Всё уже в прошлом. автор: Жанна Шинелева Если эта история понравилась Вам, нажмите Класс или оставьте свое мнение в комментариях, только так я вижу что Вам понравилось, а что нет. Спасибо за внимание 💛

Я быстро оглянулся, чтобы проверить, пришла ли уже к бабкиной калитке банда Григория, и тут заметил легкую, едва–едва наметившуюся улыбку на лице нашей спасительницы. Встретившись со мной взглядом, бабка сразу посерьезнела. — Давай, чего озираешься?! Шевели ногами–то! Если увидят вас, не отобьемся ужо! — с придыханием зашипела она. Ага, конечно, вот прям сейчас схватится за вилы, будет нас с Митькой спасать… — Вот, здесь. Сейчас доски откину, а вы ныряйте. Не выдам, ребятки, пусть даже пытают меня, не выдам! — Фаина Дмитриевна тяжело согнулась, схватившись за поясницу, расставила ноги пошире и рванула за железное кольцо, привинченное к сбитым в один квадрат доскам. Нам в лицо пахнуло. Не буду говорить, чем. Митька закашлялся, отвернулся, но баба Фая отступить не дала, толкала нас вперед своим рыхлым, одутловатым телом. — Всё, милочки, теперь тихо. Я скажу, когда вылезать можно! — кивнула она и вдруг, подставив нам подножку, отправила на самое дно… Я задержал дыхание, забил руками по жиже, нащупал рядом с собой плечо Митьки. Тот как–то жалобно всхлипнул. — Ничего, Митька, держись за меня. Главное, что кости будут целы. Уйдёт Гришка вылезем, бабка нам баньку затопит, отмоемся, будем завидными женихами. — Ага… Как же… — буркнул Дмитрий. — Да ну тебя, Серый, да не цепляйся ты за меня! Одни беды с тобой! Он отплыл в сторону, замолк. В яме было темно, видеть друга я не мог, но чувствовал, что тот крепко на меня обиделся. Ладно, ничего, перемелется, мука будет… А вот баба Фаина… Ведь был у неё и погребок, и сарай с лазом, а выбрала она для нашего схрона самое «лучшее» место. Мстительница! Коварная, беспощадная… И всё из–за тех кружевных панталон так с нами сурово поступила… Сдались они ей… Мы с Митькой и еще шестеро парней маялись безделием в родной деревне вот уже второй месяц. Школа закончилась, свободного времени стало уйма, мы выросли, возмужали, кровь кипела, хотелось подвигов, пива и быть такими, как киногерой из фильма «Брат». Девчонки наши, успешно окончив восьмилетку, кинулись в медицинское училище, открывшееся в Нагатово, теперь обживались там в общаге, нас совсем забыли. Некому теперь цветы приносить, не с кем обжиматься за складами, делить стало тоже некого. Мы сходили с ума… Родители пропадали на работах, мы иногда помогали им, но вечера были сплошь наполнены бессмысленным мотанием по деревне и окрестностям. Мы решили, что станем группировкой, будем бесчинствовать и наводить ужас на односельчан. В глобальном масштабе такого у нас не получилось, потому как дед Егор, старый сторож–вдовец, быстро вынул из закромов ружьишко и палил по нам солью, если уж слишком расходились. Правление сетовало, что нечем занять молодежь, давало нам мелкие поручения, но на этом всё заканчивалось. Председателя не было, заместитель его был занят колхозными делами: планом, новыми машинами, нормами и ростом поголовья, — а мы были делом второстепенным. Бабульки вздыхали и крестились, когда наша компания шла по деревне, балагуря и подпрыгивая. На пустыре мы устраивали рукопашные бои, в реке, раздобыв шашки, пытались глушить рыбу. Приезжал облрыбнадзор, нас ловили, перевоспитывали, мы кивали, а потом придумывали что–то новенькое. Я не знаю, что это было — адреналин ли, пустота в наших выбритых налысо головах или желание, чтобы «взрослые» наконец перестали отмахиваться от нас и организовали тракторные курсы, но нас «пёрло». И вот настал тот день, когда муж бабы Фаи, Николай Николаевич, притащил откуда–то со станции несколько упаковок только что пошитых на фабрике кружевных шорт. На фабрике работала Фаинина дочка, косоглазая Зинка. Как я понял, панталоны эти были с браком, их списали, а Зинка подогнала несколько пачек родителям, для их маленького бизнеса. Баба Фая шила носовые платки, вязала носки и рукавицы и продавала всё это на станционном базаре, тряся своими товаром перед глазами прохожих. С этого женщина имела определенный доход, на который «ни в чем себе не отказывала» — как говорила сама. То купит новое одеяло, то деду куртку кожаную притащит, а остаток денег опять спрячет в деревянную шкатулочку. И вот дед Николай торжественно выложил на столе прозрачные упаковки с выпирающими оттуда кружевами, белыми, сплошь в цветочках и сеточках. По мне, так срамота, но девчонкам такое нравится. Моя бывшая подруга, Машка, как–то увидев такой наряд в галантерейном отделе универмага, что только не завизжала, так ей казалось это красиво. Николай Николаевич долго шушукался с женой, та кивала, хихикала. Мы с ребятами тогда качались мартышками на соседской черемухе, все метания на Фаинином участке видели. Как доложил сидящий ближе всего Митька, решено было исправить, где нужно, дефекты, заштопать, ушить, да и «толкнуть» товар своим же соседкам. Я уверен, там хватило бы на всех! Бабка Фая точно не осталась бы в накладе. Нам с парнями было, конечно, всё равно, пусть хоть в простыни заворачиваются, но обогащение Фаины меня сильно беспокоило. Мы с ней были «в контрах» еще с моей ранней юности. Я хулиганил, пока батя пьяным медведем шатался по двору, а мать, заламывая руки, пыталась его угомонить. Мне было некуда преткнуться, хотелось есть, но идти домой было опасно. Отец, когда напивался, принимался нещадно воспитывать меня, обзывал «потерянным поколением», бездарем, наказанием, снимал с гвоздя армейский ремень и пытался поймать моё мечущееся по двору полуголое тело. Я убегал, слонялся по улицам, потом, встретившись с ребятами, отправлялся на свалку. Да, я был «потерянным», упущенным, запущенным, каким угодно, но я был, и нужно было мне себя как–то занимать… Мы курили, собравшись кучкой, играли в чехарду и ножички, а потом, однажды, увидев через открытое окошко, как баба Фая, довольно замкнутая, строгая и нелюдимая женщина, напекла своему деду блинов и поставила их на стол, я умыкнул и блины, и тарелку. Ох и вкусно нам было с ребятами. Митька один тогда не стал есть, мол, воровать еду не приучен. — А ты поживи, как я живу, научишься. У тебя батюшка интеллигент, агроном с дипломом, — облизывая пальцы, пожал я плечами. — У вас, поди, всё с фарфора естся, в супницах подается. Ну и ладно, нам больше достанется! Тарелку я тогда вернул, Фаина меня видела, ничего не сказала, только посмотрела тяжело так, скверно, будто прокляла. Яблоки из садов еще таскали. — Да что ж вы всё шастаете?! — жахнув ковшиком об землю, не выдержала бабка Фая. — Своих что ли мало?! Серёжка, надеру ведь уши, слышь?! Поймаю, надеру, как пить дать! Или, вон, Егора позову, ружьишко–то у него на ходу. Мало тебе не покажется! Она еще что–то кричала, но нас уж и след простыл. Целый мешок яблок тогда натаскали, да съесть не смогли, так и сгнило ворованное. Председатель помер, не было на нас управы, вот и гуляли. Собрались если бы мужики, скрутили нас, мы бы поутихли. А еще лучше, дали бы нам дело… Просили мы трактор себе старый, что под списание уже стоит, хотели полазить, покрутить гайки, но не дали, увезли куда–то. Мы обозлились жутко, а тут как раз эти панталоны… Фая их все перестирала, развесила на веревках в сарае, скрывая до поры от потенциальных покупательниц такой товар. — Вот отглажу, бирки нарисуем, будет шикарно! — слюнявя пальцы и трогая тонкую материю, шептала она. Зинаида кивала. Потом обе пошли в дом, Николай Николаевич позвал самовар ставить. А я, дождавшись темноты, прокрался к бельевым веревкам, да и запихнул все кружева себе за пазуху. — Ребзы, чё делать будем, а? Глядите, красота какая! Митька, возьми своей Наташке! Или городские такое не носят? — Я гоготал, а Дмитрий, исподлобья глядя на меня, только сплюнул на землю. У него была любовь с приезжавшей к нам на «картошку» студенткой–первокурсницей, Натальей. Ну, по крайней мере, целовались они, Митя пару раз ездил к ней потом, хотя, по правде говоря, я не верил, что это всерьез. — Нет? Так нет. Айда к бабке Фаине, на яблони развесим, вот будет умора! Она, поди, удивится! Мне было так весело, как будто я пьян. Это было что–то странное, бешеное, но я не мог остановиться. Утром отец опять буянил, матери досталось, я встал между ней и папой, он полоснул меня по животу хлыстом. След от удара вздулся, пульсировал красными буграми, а мне было смешно. Очень. До слез… Баба Фая обнаружила панталоны разбросанными по своим деревьям, когда идущие на работу односельчане ранним утром стали останавливаться и хихикать. В раскрытую форточку неслись их ехидные комментарии, колкие замечания в адрес Фаининой фигуры и неподходящего, до срамоты стыдного такого её украшательства. Фаина Дмитриевна выскочила во двор, аж багровая от гнева, стала подпрыгивать, но достать белье не могла. Я с дружками следил за представлением из–за кустов. Бабулька чертыхалась, звала мужа, потом, схватив длинный жердь с крюком, стала стаскивать панталоны с веток, изорвала все, жутко расстроилась, а потом, прислушавшись, резко обернулась и ткнула своей жердиной в мой куст. Я припустил по дороге прочь, за мной повыскакивали ребята. Один Митька, трус трусом, стал что–то мямлить, извиняться. — Да беги уже! — вытирая слезы, закричала баба Фая. — Пока не зарубила вас всех!.. Она, рыдая, ушла в избу, а на крыльцо вышел её племянник, приехавший вчера вечером Григорий. Про Гришу я знал только то, что он работал где–то в городе, был бабе Фае дорог, навещал её редко, был также угрюм и смотрел на нас свысока. Григорий исподлобья следил, как мы улепетываем прочь, потом, выкурив папиросу, обернулся к тетке: — Что, достают тебя? — Кто? — чувствуя недоброе, спросила она. — Шпана малолетняя. Сергей этот особенно, да? Разобраться с ними? — Нет, нет, что ты! — замахала руками баба Фая, перекрестилась. — Зачем грех на душу брать?! Молоденькие они, глупые ещё. Вот начнется учеба, сразу в себя придут. Ты, Гриша, иди, иди, милый, я там тебе завтрак накрыла… Фаина Дмитриевна комкала в руках кружавчики, улыбалась, кивала, мол, всё хорошо, а племянник пожал плечами и скрылся за дверью. Через окно было видно, как он по–хозяйски пододвинул к себе тарелку, налил в стоящую рядом рюмку самогона, вытер руки о скатерть и стал есть. Он сидел скрючившись, положив локти на стол и не поднимая головы. На пальцах можно было разглядеть выбитые чернилами то ли буквы, то ли цифры, но что они обозначали, никто, кроме Григория, не знал… Добежав до укромного местечка, мы остановились. Все молча переглядывались, боязливо поводили плечами. — А чего теперь будет–то? — спросил Андрюха, самый младший из нас. — Гриша дома, пощады не жди… — Ой, брось! Надо ему с нами связываться! — махнул я рукой. — Ему и дела до бабулькиных панталон нет. — Не скажи… — протянул Андрей. — Говорят, у него в городе банда своя, цепи крутит, народ пугает. Мне Зинаида Николаевна рассказывала… — А ты больше слушай эту Зину! — Я раздал ребятам папиросы. Закурили. Андрей закашлялся, посерел, отвернулся. Никак не шло у него это дело… Дымили молча, смолили до конца, потом стали расходиться по домам. О Грише больше не говорили, как будто и не было его вовсе… … Он поймал меня дня через два, схватил сзади за плечи, развернул к себе, с размаху ударил кулаком в живот. Я согнулся, застонал. Падая на подкосившиеся колени, ухватил обидчика за штаны, дернул вниз. Швы затрещали, но ремень крепко удерживал одежду на узких Гришкиных бедрах. — Тебя, что, Сереженька, папка мало сечет, а? — ухватив меня за шевелюру, спросил Григорий. — Ну давай, я добавлю, раз непонятливый ты такой. — А что случилось–то? Чё надо? — скривился я. — А то, что хулиган ты, Сереженька, надо перевоспитывать… — протянул парень, вынул из кармана левую руку. На пальцах блеснул холодным металлическим светом кастет. Я сглотнул, попятился. У нас в деревне года полтора назад был случай: мужчина один приезжал, какие–то дела с председателем улаживал. Так он на Зинку вроде как глаз положил, ухаживал, а потом собрался уезжать. Зина в слезы, мол, пусть уж с собой берет, раз до любви дело дошло, но мужичок открестился, Зинку прогнал. А в ночь перед отъездом его так отделали, что еле до поезда дошёл. Кастетом тоже били… — Ладно, ладно тебе! — храбрился я, а сам думал, как бы убежать. Я был трусом, но жить уж очень хотелось… — Тебя, вон, баба Фаина зовет! — Ничего, попозже приду. Ты вот что, ты за испорченные вещи–то денежки верни, понятно? — осклабился Гриша. — Ничего я про вашу одежду не знаю. И денег у меня нет! — уперся я. — Ну так у родителей возьми! Должок надо отдавать, милый! Завтра приноси, что будет, дальше договоримся! — Он отбросил меня в сторону, пнул пару раз и ушел, засунув руки в карманы. Домой я не пошел. Если мать увидит синяк под глазом и разорванную рубашку, начнется допрос, она станет плакать, позовет отца, тот раскричится… Нет уж, увольте! Я побрел к Митьке. Тот что–то слушал по радио, моей физиономии в окне был не очень рад, но вздохнул, помог мне втиснуться в комнату. — Кто это тебя так? — спросил он. — А я тут про физику слушаю. Так интересно, вот, оказывается… И он стал рассказывать мне о длине световых волн, о каких–то частицах и скоростях. — Да хватит уже! — оборвал я его. — И так в голове шумит. Поесть принеси, а… Митя послушно притащил мне хлеб, нарезанную кусками колбасу. — Так кто тебя, а? Это за панталоны? — спросил опять Дмитрий. — Ну… За всё хорошее. Гришка руки распускает. Ничего, и на него управу найдем. Ничего! — буркнул я, жуя бутерброд. — Отец говорит, Гриша бандит. Не стоит с ним связываться. Да и вообще, Сереж, давай–ка за ум браться! Скоро учеба, подтянуть бы… — Ну вот и подтягивай, а мне некогда, у меня жизнь! — оборвал я друга. Знал бы, чем всё кончится, прикусил бы язык… Я ушел домой уже ближе к утру. Батя храпел так, что слышно было с улицы, мать спала на краешке кровати, накрывшись шалью. Я тихо пробрался мимо них, закрылся в комнате, упал на тахту и тут же уснул. По деревне я теперь ходил с опаской, оглядывался, выбирал окольные пути. Стыдно было признаваться, но Григория я боялся. Было в нем что–то звериное, беспощадное. Уж его–то угрозам можно было верить… Но скоро Гриша уехал, а мы остались, вздохнули полной грудью, расслабились. По деревне ходили королями, шикали на малышню, ели притащенные с базара сочные дыни–торпеды, перегоняли стадо коров, пока пастух спал в теньке. Вскочив, тот испуганно оглядывал пустое поле, хватался за шапку, чертыхался. А мы смеялись, утыкаясь друг другу в спины. А через две недели у бабы Фаи пропали деньги, какая–то большая сумма. Она хотела положить всё на сберкнижку, да всё тянула, потом сунулась в тайничок — пусто. Допросила мужа, дочку — никто ничего не видел, не брал. Но Зинаида вдруг якобы вспомнила, что видела меня с дружками, ошивающихся у материного дома. — Они и взяли! — кивала она. — Точно! Жульё! Всех пересажать надо! Всех! — грозила она кулаком. Фаина Дмитриевна растерянно смотрела на меня, даже всплакнула. — Да как же так, а?.. Серёжа, да как же можно–то так? Сколько вы еще надо мной измываться думаете?! — причитала она, схватившись за грудь. У бабули было больное сердце, не ровен час, хватит инфаркт. — Враки! Не мы это! Мало ли, что вашей Зинаиде Николаевне показалось! — качал я головой, стоя в кабинете заместителя председателя, где устроили надо мной самосуд. — По статье пойдешь, ирод! Деньги возвращай! Быстро говори, куда дел! — кричала Зина, била кулаком по столу, требовала немедленно посадить меня за решётку. Фаина Дмитриевна же с сомнением пожимала плечами. — Ну… Я его за руку не ловила… Без доказательств как–то… — Мама! Мало он тебе крови попортил? Мало дури что ли в нём?! Он деньги взял! — не унималась Зинка. — Я не знаю… Мне же надо Гришеньке скоро посылать… Ему помочь обещала, договорились уже… — уронив руки на коленки, тихо сказала баба Фая. — А вот и расскажи ему, как тут над тобой издеваются! Давно пора этих всех, — Зина кивнула на меня, — пересажать! Глазки её бегали, руки нервно мяли манжет пиджачка. В итоге решено было пока ничего не предпринимать, а ждать, вдруг найдутся деньги в другом месте. Никому не хотелось сейчас затевать расследование, все ждали назначения нового председателя. А через три дня ко мне прибежал Митька, свистнул, поманил рукой. Я выскочил в окно, перемахнул через низкий забор и рванул за ним в сторону от дороги, к «нашему» месту. — Что стряслось? — спросил я, глядя на встревоженное лицо Мити. — Гриша приехал. Говорят, тебя ищет, хочет долг вернуть. Ну, деньги те, что у Фаины пропали! — Так не брал я их! Ой, ладно, ещё нашел, кем пугать! — отмахнулся я. — Он не один приехал, — тихо добавил Митя. — С ним дружки, сорвиголовы. Да ты сам погляди! Он махнул рукой в сторону, я посмотрел туда. На пригорке, кто где, сидели одинаковые, коротко стриженные парни. В их руках блестели то ли металлические цепочки, то ли складные ножички. Я присвистнул, покачал головой. — Говорят, Гриша уже к нашим по домам приходил, допросы учинил, искал тебя. Серый, схоронись где–нибудь, пока эти не ушли, а! Митька трусил… Прятаться только потому, что меня в чем–то подозревают? Ну уж нет! — Не буду я хвост поджимать! Пусть только заявятся! — нарочито равнодушно бросил я. — И ради этого ты меня с койки сорвал? Я уже хотел уйти, но Митя схватил меня за плечо. — Сереж, опомнись! Это серьезные ребята, они не будут просто так тут время проводить! Спрячься! — стал он горячо уговаривать меня. — Пусти. Я не трус. А ты, если хочешь, прячься! Я со злостью пнул Митьку, ушел домой. Если бы тогда я послушался его, то всё пошло бы по–другому… Гриша с дружками заявился ко мне в дом вечером. Оттолкнув моего отца и цыкнув на мать, Григорий одним мощным ударом выбил дверь моей комнаты, встал в дверном проёме. Свирепое, с желтым оскалом нечищеных зубов, его лицо отразилось в зеркале. Я вздрогнул, пару секунд смотрел на это совершенно безумное лицо, потом, схватив куртку, выскочил через окно на улицу. Гриша что–то закричал, за мной помчались его подельники, но они не знали всех тропок, быстро потеряли меня в темноте. Я притаился за домом Фаины, справедливо считая, что тут меня искать никто не станет. На плечо легла чья–то рука. Я дернулся, кто–то зажал мне рот. — Да я это, я, — в самое ухо шептал мне Митя. — Тихо, не шуми. Николай Николаевич побежал за помощью. Гриша совершенно не в себе, деньги требует, а их нет… В кустах что–то хрустнуло, мы вздрогнули, отшатнулись. Перед нами, с саперной лопаткой наперевес, стояла баба Фаина. — Григорий приехал, сказал, что голову тебе, Серёжа, оторвёт. Я ему говорила, что ты денег не брал, но он не верит, Зинка на тебя грешит. Ой, ребятки! — запричитала она. — Бугаи такие с ним, страшно! — Спрячь нас, баба Фая! — вдруг испугался я. — Пожалуйста! Я тебе сотню кружевных шорт этих куплю, только сейчас помоги! Женщина подумала немного, вздохнула. — Да Гриша вас везде найдёт! — пожала она плечами, потом махнула рукой, мол, ладно, помогу… Так мы и оказались в яме. — Ничего, Митька, выкарабкаемся, надо только пересидеть, а там уж… — через приступы дурноты решил приободрить я товарища, но он только оттолкнул мою руку. — Это всё ты виноват, Серый! Всех втянул в историю, теперь нам животы распорят, а ты, как обычно, сбежишь! Да отстань, не трогай меня! И не в деньгах дело, а в том, что про нас нехорошее говорят, могут и воровство нам приписать. Эх… Митька поскользнулся, завалился набок, чертыхнулся, но, услышав, как баба Фая разговаривает с кем–то во дворе, прикусил язык. Я отвернулся, закрыл глаза. Голос принадлежал Григорию. — … Перестань, тёть Фаин, — басил племянник. — Видели, что они сюда пришли. Покажи, я быстренько разберусь, и всё! Воровство надо пресекать, ты же сама знаешь. Знаешь или нет? Тут повисла пауза. Фаина Дмитриевна не из пугливых, но и Гришенька её не обыкновенный паренек, может и силушку применить… — А ну говори, куда дела? Чего молчишь, а? Не хочешь по–хорошему… — зашипел Гриша… И тут Митька не выдержал, стал карабкаться вверх по склизкой стенке ямы. — Ты что?! Замри, Митя! — схватил я его за рукав, но мой товарищ вырвался, наподдал мне. — Сам замри. Что мы тут отсиживаться будем, когда там бабе Фае из–за нас… Он не договорил, ударил снизу по люку, открыл его, выбрался на землю. Пришлось идти за ним. А дальше… Я помню всё как–то смутно. Всплывают обрывками крики Фаины, причитания, вздохи, мелькают перед глазами руки Григория… И кастет. Он опять сверкнул своей отполированной поверхностью, а потом опустился на Митькин живот. Митя охнул, сложился пополам, осел на землю. Гриша, я, Фаина Дмитриевна, взявшаяся откуда–то Зинка — все кричали, пока я не отключился… Пришел в себя, когда мать дотронулась до моего лица холодным мокрым полотенцем. — Ай… Ай, мам, больно! — дернулся я. — Прости, сынок… — А Митька? — приподнялся я на локтях. Мать отвела глаза, и мне стало страшно, так страшно, что даже подбородок задрожал. Я как будто разом поумнел, расхотелось чудить, попусту тратить время, слоняться с глупыми идеями по деревне. Всё стало бессмысленным, невеселым. Внутри всё ухнулось вниз, разлилось страхом. — Да нет! Что ты! Жив твой Митя, просто шибко его побили. Но всё выяснилось… Деньги те Зинаида Николаевна взяла, а подумали на вас. Она призналась, Гриша на неё переключился. Рублики эти его были, награбленные, а тетка покрывала. Теперь забрали и Григория, и дружков его, вам ничто не угрожает. Нет, она ошибалась. Нам угрожало. Угрожало стать такими же, как Гриша, выбрать не тот путь, потерять разум, решив, что жить можно, как хочется. Я с ужасом подумал, что мог бы тоже когда–то обзавестись кастетом, пугать людей, на мать руку поднять… — Мне надо к Мите! — вскочил я, стал собираться. — Ладно, — не сопротивлялась мать. — Осторожно только, хорошо? Я кивнул и ушёл. Там, в больнице, куда мы ворвались с ребятами, было тихо и бело. Белые стены, халаты на медсестрах, постельное белье, само лицо Митьки тоже было белым, но губы улыбались. — Привет, — прошептал лежащий на койке парень. — И тебе не хворать. Ты пости меня, Мить, втянул я тебя в историю… — замялся я. — Да ничего. Зато будет, что вспомнить! — махнул рукой Митька. Да уж, такое мы не забыли. А ещё кружевные панталоны, которые так и сожгли потом по осени вместе с сухой травой. Баба Фаина за них на нас зла не держала. — Мож и к лучшему, — пожимала она плечами. — А то, чего доброго, на всю деревню осрамилась бы. Хорошо, что мы тогда выбрались из ямы, опомнились. Хорошо, что пришел новый председатель, организовал для нас курсы трактористов. Он муштровал нас не хуже, чем в армии, но зато каждый потом стал нормальным человеком, оставив глупости далеко позади. Я не очень люблю вспоминать о своей юности, много чего в ней было намешано, но и забывать не позволяю. Была яма, бездна, в которую мы катились, но вовремя остановились, дай–то Бог и нашим детям не сплоховать… (Зюзинские истории)

Бабка Марья сильно удивилась бы, увидев своего Шарика в эти минуты. Куда делся кудлатый, ободранный недокормыш? На пригорке у старой ивы стоял сейчас зверь. Оскалившийся, со вставшей дыбом на загривке редкой шерстью, и готовый броситься в драку с кем угодно, не думая о том, чем она для него закончится. Пес опустил голову и его низкий рык дал понять, что он не шутит. Светлая футболка мелькнула в кустах и все стихло. Пес принюхался, не особо надеясь на свое чутье, и, осторожно ступая, пробрался туда, где в траве виднелся какой-то странный лоскут. Подойдя ближе Шарик понял – никакой это не лоскут, а сарафан, да еще такой знакомый, что пес вдруг заметался возле, а потом присел и завыл. Отчаянно и так громко, насколько смог. Он звал. Ведь той, которая подкармливала его и иногда трепала по загривку, даря такие ласковые, непривычные, но приятные слова, так нужна была сейчас помощь… Виктор, возвращавшийся из города, решил сократить путь и пошел не по дороге от остановки автобуса, а вдоль реки. Он подобрал где-то по пути палку и, вспомнив детство, шел не спеша, сшибая головки чертополоха и напевая себе под нос что-то веселое. Настроение было – лучше некуда. Светка, наконец, дала свое согласие и сейчас он нес в кармане маленькую бархатную коробочку с кольцами, купленными в городе. Тоненькое колечко с маленьким бриллиантиком было именно тем, что так понравилось Светлане. Она долго крутила его в руках, разглядывая и несмело надевая на палец, а потом вздохнула, и отложила в сторонку, понимая, что Виктору такая покупка не по карману. - Нравится? - Да, ничего так. Красивое. Но вот это не хуже. - Простое совсем. - Ну и что? Разве кольца – это главное? Улыбка Светланы была той самой. Нежной, теплой, такой родной. Именно так она улыбалась на фотографиях, сделанных в детском саду, а потом в школе. И везде рядом стоял серьезный хмурый Виктор. - Вот парочка! – хохотали их матери. – Витька! Успокойся уже! Не убежит она никуда от тебя! Слышишь? Никуда не денется! Учись улыбаться! А он и правда боялся. До одури, до потери дыхания. Боялся. что Света пропадет куда-то, потеряется, оставит его… Но Светлана об этом и не помышляла. Зачем? Лучше Виктора друга у нее не было, а со временем она поняла, что и любить она никого на свете больше не сможет. Они словно вросли друг в друга за эти годы. Как разорвать такую связь? Поэтому то, что они поженятся было понятно давно и всем, но в какой-то момент Светлана вдруг уперлась. - Учиться поеду! - Зачем тебе это? – мать Светланы недоумевала. – Хозяйство есть, работа в поселке тоже найдется. Вон, в магазин тебя свекровь будущая пристроит. Так к чему тебе эта учеба? - Так надо, мам! Так правильно! Чтобы никто потом не сказал, что я деревенщина-недоучка! - Да кто тебе такое скажет?! - Мало ли! Найдутся охотники! Нет, мам, не отговаривай меня. Я уже все решила. - Решила – так поезжай. Помогу. А как же Витя? - А что Витя? Если любит – подождет! Виктор ждал. Куда было деваться? Над ним посмеивались, но он старался не обращать внимания. Если не верить той, что дороже всего на свете, то кому тогда? А Светлане он верил как себе. - Никого не слушай, Витя! Кроме тебя нет никого и не будет! Понял? – Света обнимала суженного. – Ты только еще немножечко подожди, хорошо? Вот я окончу институт и вернусь! В это не верил никто. Даже мать Светланы. - Зачем ей возвращаться сюда? – делилась она с соседками. – Там город, перспектива, работу хорошую найдёт. А здесь что? Витька? Так и получше себе присмотрит. Чай, не уродина! Виктор про эти разговоры знал. Что утаишь в деревне? Мрачнел, помалкивал и ждал… Светлана вернулась. Устроилась на работу в школу, и сама спросила Виктора: - Замуж звать будешь или еще подождем? Дом, который Виктор с отцом ставить начали сразу, как только парень вернулся из армии, был почти готов. И даже мать Светланы слова не сказала против, когда жених с родителями появились на пороге ее дома. - Забирай! Только знай – обижать будешь ее – спрошу с тебя по полной! Не посмотрю, что ты мне почти родной! Такую красоту за себя берешь – вот и береги ее как зеницу ока! Понял? Виктор даже отвечать на это не стал. Просто кивнул молча, сжимая Светкины тонкие, но такие сильные, пальчики. Разве мог он обидеть ту, без которой и дышать-то не смог бы даже минуты. Ромашки, растущие вдоль тропинки, были, конечно, не самым дорогим подарком для любимой, но Виктор знал, как Света любит эти простенькие цветы. Сколько раз, сидя под ивой на берегу реки, она гадала, со смехом обрывая лепестки: - Любит – не любит, плюнет – поцелует, к сердцу прижмет – к черту пошлет… Любит… Вить, любишь ты меня! - А ты сомневаешься? Вой старого Шарика Виктор услышал, когда наклонился, чтобы сорвать очередной цветок. Рука замерла, а уже готовый букет упал на тропинку. Только раз Виктор слышал такой собачий вой. Тогда сосед, уснув, забыл погасить сигарету. Дом его, старый, деревянный, вспыхнул как спичка. И соседский кобель, почуяв неладное, заметался на цепи, натягивая ее до упора и хрипя от натуги, а потом сообразил, что это не поможет, и завыл. Страшно, истошно, так, что проснулись в окрестных домах все, начиная от младенцев, зашедшихся испуганным плачем, до стариков, тут же сообразивших, что пришла беда. Соседа вытащил отец Виктора. Обгорел сам, но спас того, с кем сидел когда-то за одной партой. Дружба их давно расстроилась благодаря зеленому змию, но разве можно бросать человека в беде только потому, что дороги ваши разошлись? Вот и сейчас Виктор сразу понял – беда. Просто так собака выть не станет. До того места, где Шарик метался, боясь подойти ближе к лежавшей на земле девушке, Виктор добежал за считанные мгновения. Упал на колени, не обращая внимания на собаку, перевернул девчонку, лежавшую ничком, и замер. Зашлось сердце. Это же Иринка! Дочь соседки, Кати. Смешливая, шустрая как мать, и очень добрая… Все собаки и коты окрестные у нее во дворе приют находили всегда. И накормит, и пожалеет. Мать у Иришки такая же. Никогда дочь не ругала за то, что чужую живность привечает. В деревне Иришку звали Ивушкой. Такая же тоненькая, нежная и чуть что – глаза на мокром месте. Всех жалеет, всем рада, а чтоб зла на кого держать – так такого отродясь не было. - Ира! Ирочка! Светлые тонкие волосы паутинкой рассыпались по лицу девушки. Виктор осторожно провел ладонью, смахивая их, Ира открыла глаза и закричала. Она кричала так громко, так отчаянно, что Шарик снова взвыл, а потом кинулся к Виктору, оскалившись и уже не разбирая, кто друг, а кто враг. - Шарик, фу! – Виктор отмахнулся от собаки и отпустил Ирину. Та закрыла лицо руками и захрипела. Кричать сил у нее уже не было. - Ира, Ирочка! Ты что! Это я, Витя! Посмотри на меня! Что с тобой стряслось? Кто тебя обидел? Ирина вдруг смолкла, и Виктор понял, что она потеряла сознание. Недолго думая, он подхватил девушку на руки и почти бегом кинулся к крайним избам. Огород Марьи Потаповой, ее калитка… - Баба Марья, ты где?! Увидев Виктора, Марья Григорьевна охнула и заковыляла навстречу. - Что такое? Ох, ты ж Господи! Витя! Что стряслось? - Да знал бы я! Нашел ее на берегу! Неладно что-то! Семеныча надо и машину. В город ее, что ли… Марья не дослушала. Ухватила за ухо любопытствующего внука, который прискакал во двор сразу, как только услышал, что творится, и приказала бежать к фельдшеру – Ивану Семеновичу. - И чтобы лётом мне! Одна нога тут – другая там! И к матери Иришкиной добеги потом! Пусть сюда идет! Ирину Виктор уложил в доме Марьи на кровать и только собрался выйти из комнаты, как девушка открыла глаза, глянула на него и снова зашлась. - Ирочка, девочка моя! Кто тебя? – Марья с неожиданной силой приподняла Иру и прижав к себе, провела ладонью по лицу. – Тихо! Я с тобой! Не обидит тебя никто больше! Кто?! Говори мне! Взгляд, который Ира кинула на Виктора заставил Марью открыть от удивления рот. - Витя?! Да ни в жизнь не поверю! Детка! Да в себе ли ты?! Вопрос этот был совершенно излишним. Ира, оттолкнула от себя Марью и, забилась в угол, дрожа так, что кровать ходила ходуном, а нарядные белые накидки с пышных Марьиных подушек, сбились в кучу, укрыв девчонку не то свадебной фатой, не то саваном. Виктор от взгляда Ирины шарахнулся в сторону, зацепив по дороге стол. Вымытые чашки, стоявшие там, жалобно брякнули и это почему-то привело его в чувство. - Не я это! Ира! Ты что?! Баба Марья, не трогал я ее! Чем хочешь поклянусь! - Да не оправдывайся ты! Я-то тебе верю. Марья Григорьевна вздохнула, встала и обойдя кровать, наклонилась над Ирой: - Прости, дочка! Так надо! Звонкая пощечина положила конец истерике, и Ира вдруг обмякла, заплакала тихонько, вцепившись в руку Марьи и не глядя больше на Виктора. Катерина ворвалась в избу, кинулась к кровати и ухватила Ирину за плечи: - Доченька, что?! Кто это был?! Скажи мне! Ира мотала головой и ревела, а Катя вдруг потемнела лицом, повернулась к Виктору и спросила: - Ты?! - Катерина! Ты говори, да не заговаривайся! – Марья решительно вмешалась, подтолкнув Виктора к выходу. – Иди, Витя! Покури! Или чего там еще… водички попей! Мы тут уж сами! Далеко только не уходи. Сейчас Семеныч придет, потолкует с тобой. О чем уж там говорили женщины в доме, Виктор не знал. Он сидел на ступеньках Марьиного крыльца и смотрел прямо перед собой. В голове вертелась только одна мысль: «Не я! Это ведь не я! Так зачем она так?!» Он даже не сразу заметил, что двор полон людей, а рядом с ним сидит мать. - Витенька! Сынок! Что случилось-то? Люди волнуются. Ответить ей Виктор не успел. На крыльцо вышел Семеныч, поманил его за собой, и Виктор поднялся, почему-то пряча глаза от соседей. Ира уже не плакала. Она сидела на кровати, прижавшись к матери, которая что-то шептала ей на ухо, и изредка икала, клацая зубами о край стакана с водой. - Ты, Витя, сядь. – Семеныч легонько надавил на плечо парня, заставив опуститься на стул. – И расскажи по порядку, что ты видел. - Да ничего. Шел по берегу, услышал как Шарик воет. Страшно так, как по покойнику. Побежал. А там Ира. Я ее сюда принес. Вот и все. - Никого не видал по дороге? - Нет. И рядом там никого не было. Она лежала возле ивы. Одна. - Странная история. -Что тут странного? Спортил девку, а теперь отнекивается! – первая сплетница на деревне, Зинка, сунулась было в дверь, но получив от Марьи посудным полотенцем по длинному носу, скрылась. - Не слушай, Семеныч, глупости всякие! Нечего! Я Витьку с пеленок знаю – не мог он! Да еще Иришку! Он же ее нянчил, когда маленькая была. Разве ж можно? Нет, тут что-то темное все. Ирочка! Кого ты видела? Совсем не помнишь? Ирина закрыла глаза, качая головой. В ее памяти все смешалось. Она не помнила, как попала на берег, хотя место под ивой всегда было у нее любимым. Туда она убегала, чтобы побыть в тишине после школы. Ей хорошо мечталось под шатром из тонких веточек, которые так похожи были на нее. Такие же беззащитно-ласковые, текучие, но крепкие. Собери в пучок несколько и не сломаешь так просто. Потрудишься… Дверь в сенях хлопнула и в комнату вошла Светлана. Виктор глянул на нее и замер от нехорошего предчувствия. Что успели наговорить ей? Кому поверит? А Света ни на кого не смотрела. Подошла к кровати, встала на колени, и взяла за руки Иру, стиснув тонкие запястья: - Ириша! Посмотри на меня, девочка! Что ты помнишь? Ирина покачала головой – ничего… - Он был старый? Ира удивленно вскинула глаза на Свету: - Нет… Хриплый шепот прозвучал так громко в тишине, что Виктор вздрогнул. - Молодой, значит. В темной рубашке? В черной? - Не помню! - В белой рубашке, значит. - Нет! Что-то другое… Я глаза закрыла… Страшно было очень… - Майка? Футболка на нем была белая? - Кажется… Марья многозначительно посмотрела на Семеныча и перевела глаза на Виктора. Темно-синяя любимая рубашка, которую мать привезла ему из Кисловодска, куда ездила отдыхать, темнела пятнами пота. - Ирочка! Это Витя был? Ты уверена? – Света не смотрела в сторону жениха, боясь нарушить то хрупкое равновесие, в котором пребывала сейчас Ирина. Тишина в комнате стояла такая, что слышно было как возится под окном Шарик и гомонят где-то дальше по улице соседи, которых прогнал со двора Марьи Семеныч. Руки Ирины дрогнули в ладонях Светы, чуть потеплели и тихий шепот нарушил тишину: - Нет… Не он… Светлана даже не дрогнула. Понимая, что останавливаться нельзя, она снова и снова задавала вопросы. На какие-то Ира отвечала, на какие-то отрицательно качала головой. Катя сидела рядом с дочерью почти не дыша. Беда придавила ее, словно бетонная плита, заставив опустить голову вниз и стиснув плечи так, что дышать было просто больно. Ее дочь, ее маленькая девочка и такое… Что за зверь мог сотворить подобное?! Ей страшно было попросить дочку встать. Катя боялась увидеть то, что могло напрочь перечеркнуть всю их жизнь. Зато Света не боялась больше ничего. Она встала с колен, легонько потянула к себе Иру, заставляя встать и обняла ее, поймав облегченный вздох Кати. - Ты умница, Ирочка! Ты большая молодец, милая! А скажи мне, ты его знаешь? Того, кто пытался тебя обидеть? Судя по тому, как окаменела в ее руках Ира, Света поняла – нет. Не знает. Не видела лица. - От него пахло так… - Как, Ириша? - Как в церкви… Такой странный сладковатый запах… Света от неожиданности даже отпустила руки Ирины. - Как ты сказала?! Как в церкви?! - Да… Мы с мамой на службу ходили недавно. Вот там так пахло… Света кивнула Кате, передавая ей дочь, и позвала Семеныча. - Идем! - Куда?! - По дороге расскажу! Виктор, ничего не понимая, подался было к Светлане, но та мелькнула мимо, наскоро коснувшись его руки и шепнув: - Останься здесь! Не надо пока с нами. Вернулись Светлана с Семенычем довольно скоро. С ними пришел местный участковый, который только-только добрался из соседнего района, куда его зачем-то вызывали. Света кивнула Кате, взяла за руку Виктора, и сказала: - Мы на крылечке посидим пока. Позовете. Вечер немного утихомирил жару и дышать во дворе стало легче. Светлана опустилась на кривоватую ступеньку, натянула подол сарафана на коленки и похлопала ладонью по нагревшемуся за день дереву: - Садись, Вить. В ногах правды нет. Виктор опустился рядом, глянул на свою невесту и спросил: - А где она есть? Правда-то? Меня, вон, сегодня чуть в насильники не записали… - Охолони, Витя! Ирка ведь дите совсем! Испугалась очень и головой ударилась, вот память и отшибло. Так бывает! Нам рассказывали в институте. Вот и пригодилось… - Свет… - Даже не начинай! Неужели ты решил, будто я могла поверить, что это ты ее… Витя! Не гневи Бога! И меня заодно! Светлана прижалась щекой к плечу Виктора и вздохнула: - Не пойму только одного – зачем?! - Погоди! Ты знаешь, кто это сделал? - Знаю. И ты знаешь! - Откуда?! - А ну-ка, вспомни, кому твоя мама туалетную воду привезла в подарок? Пахучую такую? Мы еще смеялись, что теперь и в церковь ходить не надо. Достаточно к соседям заглянуть! - Сашка?! - Он! Паразит такой! Покараулил Иришку, когда та к речке пошла и увязался следом. Как получилось, говорит, что сам не понимает. Нашло что-то. Мол, нравилась она ему давно, а смотреть в его сторону даже не хотела. Он уж и так и сяк к ней, а все не то. Вот и перемкнуло… - Я ему устрою электрику, гаду! – Виктор вскочил было, но Светлана схватила его за руку. - Сядь! Без тебя разберутся! Он ей ничего сделать не успел. Шарика испугался. - Точно? - Да! Но понервничали все… Там Семеныч с матерью поговорит серьезно. Пусть обследует Сашку и решает, что ей делать с этим балбесом. Если там с головой все в порядке, без наказания не останется. Она сказала, что к дядьке его отправит, раз отец не справляется. Тот мужик жесткий, быстро мозги на место вправит. Виктор снова сел рядом со Светой и робко протянул руку, чтобы обнять. Светлана сама нырнула под нее, прижалась к Виктору и прикрыла глаза. - Даже голова разболелась… Мы сегодня полдня в школе стены красили. Краской надышалась, а тут еще это вот все… Света вдруг встрепенулась, села ровно и дернула Виктора за рукав рубашки: - Ты кольца купил?! - Да. - А почему не показываешь? Давай! Успокой мои нервы! Красная коробочка легла на Светину ладонь и легкий вздох стал Виктору лучшей наградой, отодвигая в сторону все случившееся. - Витя… Это же… Светлана надела кольцо на палец, полюбовалась немного и потянулась к Виктору: - Спасибо! Они сидели рядом еще долго. Уже ушли Семеныч и участковый. Увела домой Иришку Катя. Та напоследок обернулась, посмотрела на Виктора, не зная, что сказать и с облегчением выдохнула, когда он кивнул ей и махнул рукой на прощание. Марья вышла на крыльцо, посмотрела на Свету с Виктором и ушла в дом. Пусть поговорят. - Свет… - Ммм? - А ты точно не поверила? В сумерках глаза Светланы казались совсем черными: - С ума сошел? - Свет, я не обижусь! Понимаю, как это выглядело… Теплые ладони Светланы обхватили уши Виктора, кольцо чуть царапнуло мочку, и темное пламя глаз любимой полыхнуло совсем нешуточно: - Я. Тебе. Верю. Понял? И всегда буду! Иначе зачем это все? – Светлана вложила коробочку в руку Виктора и сжала его пальцы. – А еще… Ты же врать не умеешь, Сорокин! У тебя все на лбу написано! - И что там сейчас написано? - Я тебя люблю! – Светлана лукаво улыбнулась. - Правильно я буковки сложила? Не зря меня столько лет учили? - Не зря… Грамотная у меня жена будет! (Автор: Людмила Лаврова)

Это было три года назад, когда Анна впервые переступила порог дома Марии Петровны уже как невестка. А до того... До того была совсем другая жизнь. Анюта росла сиротой — мать померла родами, отец сгинул где-то на лесоповале, когда ей и пяти не было. Растили всем миром: кто картошки принесёт, кто молочка нальёт, а бабка Степанида, царствие ей небесное, и вовсе к себе забрала. Правда, недолго прожила — годика три всего, а потом и её не стало. Так и пошла девчонка по людям. Выросла красавицей — русая коса до пояса, глаза васильковые, да только характером тихая, застенчивая. Всё больше в землю смотрела, а улыбалась — будто солнышко из-за туч выглядывало. Работящая была — любое дело в руках спорилось. За это её в деревне и уважали. — Анютка! — окликнул её как-то Павел, сын Марии Петровны. — Погодь-ка! Она обернулась, прижимая к груди охапку свежескошенной травы. Павел стоял, привалившись к забору, улыбался во весь рот. Статный был парень — высокий, чернявый, глаза с лукавинкой. — Чего тебе, Паша? — Анна опустила глаза, чувствуя, как заливается краской. — Да вот думаю... — Он подошёл ближе, от него пахло табаком и свежим сеном. — Не пора ли нам с тобой под венец? А то ведь засидишься в девках-то! Сказал — как обухом по голове. Анна так и застыла, не зная, что ответить. А он продолжал, посмеиваясь: — Ты не думай, я серьёзно. Мамка моя давно на тебя заглядывается — всё нахваливает, какая ты хозяйка справная. Да и мне по сердцу пришлась. Ну так что, пойдёшь за меня? Анна молчала, перебирая пальцами стебельки травы. В голове вихрем проносились мысли: "А ведь и правда — чего ждать-то? Двадцать лет уже, пора и о семье подумать. Да и парень вроде хороший, работящий. И мать его, Мария Петровна, женщина добрая..." — Пойду, — тихо ответила она, не поднимая глаз. Свадьбу играли по осени, как раз после уборки урожая. Небогато, но весело. Мария Петровна расстаралась — напекла пирогов, наварила холодца, самогонки наготовила. Вся деревня гуляла. — Ну, доченька, — обняла она Анну после венчания. — Теперь ты мне как родная. Будем жить душа в душу! И поначалу так оно и было. Анна старалась угодить и мужу, и свекрови — вставала до петухов, хозяйство вела, обеды вкусные готовила. Мария Петровна нарадоваться не могла на невестку — всем соседкам хвасталась, какая у неё помощница золотая. А потом... Потом всё начало меняться. Первый раз это случилось под Новый год. Павел пришёл домой навеселе, от него разило перегаром. Анна как раз тесто для пирогов месила — хотела порадовать домашних праздничной выпечкой. — Ты чего это расхозяйничалась? — прорычал он, пошатываясь. — Без спросу-то? — Паш, так ведь праздник завтра... — растерянно пробормотала она. — Праздник?! — Он с размаху ударил по столу кулаком, мука взметнулась белым облаком. — А мужа спросить не надо было?! Первая пощёчина обожгла щёку внезапно — Анна даже не успела отшатнуться. В глазах потемнело, во рту появился солоноватый привкус крови. — Паша... — прошептала она, прижимая ладонь к горящему лицу. — За что? Но он уже не слышал — развернулся и, пошатываясь, вышел из кухни. А она так и стояла, оцепенев, среди рассыпанной муки, и по щекам текли слёзы, оставляя на белой пыли мокрые дорожки... С того дня всё покатилось под откос. Павел словно с цепи сорвался — то ласковый был, как котёнок, то зверем становился. Особенно, когда выпьет. А пил он всё чаще. Мария Петровна поначалу не замечала — или не хотела замечать. Анна же молчала, всё надеялась: одумается, перебесится. Синяки прятала под длинными рукавами, а на вопросы соседок отвечала: "Да что вы, всё хорошо у нас..." Но от материнского сердца долго не утаишь. Однажды вечером Мария Петровна услышала какой-то грохот в горнице, а потом — приглушённый плач. — Сука подзаборная! — гремел пьяный голос сына. — Я тебя научу, как с мужиком разговаривать! Что-то оборвалось в душе немолодой уже женщины. Память вдруг выхватила картинку из прошлого: её саму, молодую, съёжившуюся в углу, и мужа-покойника, занёсшего кулак... Нет. Этого она не допустит. Схватив первое, что подвернулось под руку — хворостину, которой обычно корову погоняла — Мария Петровна влетела в горницу. То, что она там увидела, заставило кровь вскипеть: Анна, забившись в угол, прикрывала голову руками, а Павел, её кровиночка, её сыночек, замахивался на беззащитную женщину табуреткой. — А ну СТОЙ! — Голос Марии Петровны прогремел, как гром среди ясного неба. Павел обернулся — и отшатнулся. Никогда ещё он не видел такого выражения на лице матери. В её глазах полыхала такая ярость, что даже в пьяном угаре он почувствовал страх. — Мамка... ты чего? — пробормотал он, опуская табуретку. — Я тебе покажу "мамка"! — Хворостина со свистом рассекла воздух. — Ах ты, ирод окаянный! На бабу руку поднимать?! Удар. Ещё удар. И ещё. — Ма-ам! Да ты что?! — Павел пытался увернуться, но хворостина настигала его снова и снова. — Это тебе за Анютку! — Удар. — Это за всех баб битых! — Удар. — А это чтоб знал, как над слабыми измываться! Она била и била, а из глаз текли слёзы — не то злости, не то горя. Сын, её родной сын... Как же так вышло? — Убирайся! — наконец выдохнула она, опуская хворостину. — Чтоб духу твоего здесь не было, пока не протрезвеешь! А если ещё раз... — Она перевела дыхание. — Если ещё хоть раз тронешь её — я тебя сама убью. Вот те крест — убью! Павел, пошатываясь, выбрался из горницы. Хлопнула входная дверь. Мария Петровна повернулась к невестке. Анна всё ещё сидела в углу, прижав колени к груди, и беззвучно плакала. — Доченька... — Женщина опустилась рядом с ней на пол, обняла за плечи. — Давно это у вас? — С зимы... — всхлипнула Анна. — Я думала, пройдёт... — Эх, милая... — Мария Петровна прижала её к себе крепче. — Что ж ты молчала-то? Что ж я-то не видела?.. Они просидели так до рассвета — свекровь и невестка, две женщины, связанные теперь не только родством, но и общей болью. Анна плакала, выплёскивая всё, что накопилось за эти месяцы, а Мария Петровна гладила её по голове и приговаривала: — Ничего, доченька... Ничего... Теперь всё будет по-другому. Я тебя в обиду не дам. И слово своё сдержала. Павел вернулся через два дня — помятый, виноватый. Но встретила его не жена, а мать — с тем же стальным блеском в глазах. — Вот что, сынок, — сказала она твёрдо. — Выбирай: либо бросаешь пить и живёшь по-людски, либо забирай свои манатки и катись на все четыре стороны. Анютку я тебе больше мучить не дам. Месяц Павел держался — не пил, работал, домой вовремя возвращался. Анна начала потихоньку оттаивать, поверила, что всё наладится. Но беда не приходит одна — занесло в деревню какого-то бродячего торговца с самогоном. И всё началось по новой. На этот раз Мария Петровна не стала ждать — как только услышала первый пьяный крик сына, тут же отправила его вон из дома. Павел ушёл, прихватив узелок с вещами, и стал жить у дружка своего, тоже горького пьяницы. А через неделю его нашли мёртвым. Задохнулся угарным газом — печку неправильно закрыли спьяну. Когда соседка прибежала с вестью, Мария Петровна побелела как полотно. Села на лавку, уставилась в одну точку. Анна кинулась к ней: — Мама! Мамочка! Это "мама" вырвалось у неё впервые — раньше всё "Мария Петровна" да "Мария Петровна". Свекровь вздрогнула, посмотрела на невестку долгим взглядом и вдруг разрыдалась: — Не уберегла... Сыночка не уберегла... — Вы не виноваты, — шептала Анна, обнимая её. — Вы всё правильно сделали. Это судьба его такая... Хоронили Павла всей деревней. Мария Петровна держалась прямо, не плакала — только губы побелели да морщин прибавилось. Анна не отходила от неё ни на шаг. После похорон жизнь потекла своим чередом. Анна осталась жить со свекровью — та и слышать не хотела о том, чтобы невестка куда-то уходила. — Ты мне теперь за дочку родную, — говорила она. — Куда ж я тебя отпущу? Время шло. Понемногу затягивалась рана в сердце Марии Петровны. Глядя на молодую невестку, она всё чаще думала: негоже такой красавице вдовой вековать. В деревне жил Степан — мужик работящий, хозяйственный. Жена у него умерла от чахотки пять лет назад, остался с двумя детьми мал мала меньше. Сам управлялся — и огород держал, и скотину, и детей в строгости воспитывал. Мария Петровна замечала, как он на Анну поглядывает, когда та мимо идёт. — Слышь, доченька, — начала она как-то за вечерним чаем. — А ведь Степан-то к тебе неровно дышит. Анна вспыхнула: — Да что вы такое говорите, мама! — А что? — Мария Петровна пригубила чай. — Мужик он хороший, непьющий. И детишкам мать нужна... — Нет, — Анна покачала головой. — Я не могу... Как же вы? — А что я? — усмехнулась свекровь. — Я никуда не денусь. Буду к вам в гости ходить, с внуками нянчиться... Анна молчала, но семя было посеяно. А через месяц Степан пришёл свататься. Второй раз Анну замуж выдавали тихо, без гулянки. Но счастья в этом браке оказалось больше, чем в первом. Степан души не чаял в молодой жене, дети к ней привязались, стали мамой звать. А через год родилась у них дочка — назвали Марией, в честь бабушки. Мария Петровна в новой семье невестки стала своим человеком. Анна каждый день к ней забегала — то пирожков принесёт, то просто проведать. С годами их связь становилась только крепче. Когда Мария Петровна слегла — возраст всё-таки — Анна забрала её к себе. Ухаживала как за родной матерью, ночей не спала у её постели. — Спасибо тебе, доченька, — шептала старуха в последние свои дни. — За всё спасибо... Ты мне Богом посланная — дочка, которую я никогда не имела... Анна плакала, целовала морщинистые руки: — Это вам спасибо, мама... Вы мне жизнь спасли тогда... И мать заменили... Схоронили Марию Петровну рядом с сыном. Анна каждое воскресенье приходит на могилку — цветы приносит, разговаривает как с живой. И детям своим наказывает: — Запомните, ребятки: родная душа — она не всегда по крови родная бывает. Вот бабушка Мария мне свекровью была, а стала роднее родной матери. Потому что доброта и любовь — они любое родство перевесят... До сих пор в деревне вспоминают эту историю. Особенно когда свекровь с невесткой не ладят — обязательно кто-нибудь да скажет: — А вот Мария Петровна с Анютой... И все понимающе кивают. Потому что нет ничего сильнее материнской любви. Ведь сердце не обманешь — оно само выбирает, кого любить. (Автор из сети )

- Ну конечно, вы осуждаете меня, - проговорила Дарина с ухмылкой, - понятно, мужская солидарность. Вы думаете, что все бабы стервы, да? Вы же не ломаете нам жизнь? Не причиняете нам боль? Да? Что меня волнует, это лишь мое дело, и как я переживу это, тоже мое дело. - Можно было бы уйти, - сказал спокойно полицейский. - Еще чего, этот дом моих родителей, хороший дом. Может надо было оставить моему мужу-изменщику и пусть бы он тут жил со своей… - Простите, я не знал. Дарина понимала, что впервые за последние месяцы не контролирует свои эмоции. Ей было нестерпимо больно так, что дышалось с трудом. Она потеряла мужа дважды: когда он погиб, и когда узнала, что погиб не один. Вот теперь она точно знала, что он изменял, а до этого были лишь догадки. Подсознание и недоверие, еще не факт. Теперь измена Марка стала фактом, пазлы сложились. Она сидела перед телевизором уже который час, но мысли её были далеко. Она пыталась представить себя на месте аварии, понять, какими были последние мысли мужа, подумал ли он о ней. Дарина давно предполагал, что у мужа есть другая женщина. Между ними особенно последнее время был холод, такой холод, аж звенел. Дарина упорно молчала. Не спрашивала мужа, где он задерживается, не выясняла, кто ему постоянно пишет сообщения. Она не плакала в подушку, не делилась с матерью и подругами своими подозрениями. Это была её тайна. - Наверное, Марк считал меня глупой и недогадливой. Наверное, себя считал хитрым и осторожным. А я просто не хотела ничего выяснять. Она ждала, когда муж решится на что-то. Странно, почему же он не ушел от меня? Или просто не успел? – прыгали мысли в голове. Дарина с Марком учились в одном институте, потом они поженились, прожили почти десять лет. Но эта семейная жизнь не принесла счастья ей. Все изменилось после того, как спустя четыре года после свадьбы, на работе ему предложили стажировку в Германии. - Жена, я должен буду уехать на год в Германию, мне предложили там стажировку, - спокойно сообщил Марк. - Целый год? - чуть не заплакала Дарина. А Марк вдруг превратился в карьериста: - Как ты не понимаешь, я и мечтать не мог о таком. Я не упущу этот шанс, что бы ты не говорила. Не хочу всю жизнь прозябать в нищете. - Почему в нищете, живут же наши родители и не жалуются, и мы оба работаем, и не нищие. - Не жалуются, потому что не видели лучшей жизни, - злился Марк. - А ты видел? - Вот и хочу посмотреть, имею на это полное право. - А я? На что я имею право? – Дарина не узнавала мужа, он стал жестким и несговорчивым. - А ты, а ты дождаться меня, как верная жена, а потом жить по-человечески. - Марк, сейчас самое неподходящее время для твоей стажировки, я жду ребенка. Наконец-то мы будем родителями. С этой новостью она сегодня летела домой из поликлиники, обрадовать любимого мужа. Была уверена, что Марк будет очень рад. Но вдруг озвученная перспектива мужа сломала все её настроение. - Ты беременна? – удивился Марк. - Да, а что тут такого? В семье должен быть ребенок - Милая, у нас обязательно будут дети, но не сейчас, я против ребенка. Пойми от этой с стажировки очень много зависит. - Марк, зачем избавляться от малыша, ты можешь ехать, а я справлюсь, - смирилась Дарина. - Родители помогут и мои и твои, наверное. - На моих рассчитывать не стоит, ты же знаешь мою мать, она и свадьбу нашу не хотела, да и внука не хочет. - Да, я знаю, что я ей не нравлюсь. - Ну не то чтобы, просто она за то, чтобы я уехал на стажировку. - Короче, Марк, я буду рожать, а ты можешь ехать, - сказала жена решительно. Марк уехал через неделю, а на следующую ночь Дарина проснулась от ужасной боли внизу живота. Она набирала номер Марка, но не дозвонилась, позвонила матери, не хотелось конечно тревожит родителей. - Немедленно звони в скорую, мы приедем в больницу, уже выезжаем. У Дарины было все серьезно, после этого она лечилась, но врачи вынесли вердикт, что возможно она больше не сможет иметь детей, ну если только не случится чудо. А в чудеса она никогда не верила. Эти дни для неё были самыми черными и страшными. Марк звонил каждый день, поддерживал, писал сообщения, но он был каким-то далеким и совсем другим, не как раньше. Прошел год, вернулся муж. Они так и жили в большом доме родителей Дарины. Уже прошло лет восемь, когда родители однажды сказали: - Мы купили в деревне небольшой дом, на этот дом оформим дарственную на тебя дочка. Так и оставили дочь с зятем наедине. Они считали, что им без них будет лучше, ведь все молодые семьи мечтают жить самостоятельно. У дочери с зятем все случилось иначе. Они вдруг через некоторое время осознали, что стали чужими. Пока родители были рядом, они изображали привязанность, даже нежность, а когда зрителей не стало, спектакль закончился. Марк нервничал, у него были неудачи на работе. Амбиции и элитная стажировка ему не помогли. Свою злость срывал на жене, а однажды заявил: - Ты даже не можешь родить ребенка, и того не уберегла, - Дарина тоже нервничала и чувствовала обиду на мужа. А еще чувствовала, что не зря он задерживается на работе, а иногда и не приходит ночевать домой. Марк стал выпивать и даже иногда за руль садился в таком виде. И во время аварии, он как раз был выпивший, не справился с управлением. Погубил себя, молодую девчонку, свою мать, которая не выходит с кладбища и сидит у у могилы единственного сына. У Дарины тоже осталась пустота после его гибели. Эта авария обнулила всю её жизнь. Боль, обида, досада, жалость, а ради кого? Ради человека, который её предал. Стоя у могилы на похоронах Дарина не могла даже плакать. Свекровь и тут упрекнула: - Стоишь, как каменная, не жалко тебе его. Не женщина, а ледяная глыба. Сыночку моему тепла хотелось и деток. - Мне тоже, - вдруг прорвало Дарину. – И тогда хотелось, когда вы все были против ребенка, и сейчас. Это вы убили моего ребенка, - тихо сказала прямо в глаза свекрови она. В это время отец Марка обнял Дарину за плечи и тихо проговорил: - Прости нас, девочка. Наломали мы дров. Может и Марик был бы жив, если бы мы не вмешивались. Дарина тихо ответила: - И вы меня простите, если что… Родные этой девочки нашлись, отец вчера забрал её из морга, сегодня тоже похороны, её звали Лиза. После похорон через день Дарина вышла на работу, не могла сидеть дома. Среди коллег ей было легче. Однажды вечером после работы она ждала автобус, и кто-то тронул её за руку. Она опустила глаза вниз и увидела перед собой мальчика лет трех. Малыш улыбался и очень напоминал ей кого-то до боли знакомого. А потом до неё дошло… Мальчик был похож на Марка. Она даже растерялась и не сразу заметила игрушку, которую протягивал ей он. Это была машинка. - Мы на ней поедем сейчас домой, - наконец сообразила она, а малыш засмеялся и кивнул головой. - Ну спасибо, - ответила она и улыбнулась. Рядом стоял симпатичный мужчина. - Мы и папу твоего возьмем. - Это не папа, это деда, - четко сказал малыш, а она остолбенела. - Да ничего, - сказал мужчина, - да молодой дедушка. Дочь рано родила. Я её сам растил после смерти жены, но где-то упустил, не научил беречься от мужчин. Ездил на вахту, в первую очередь думал о финансовой стороне. А дочь моя связалась с женатым. Он снял ей квартиру, мотался к ней, но с женой не разводился, хоть и обещал. Я с ним разговаривал, а он мерзавец… Правда Лиза его защищала. А теперь её нет. Погибла в аварии вместе с ним, он её убил… А вот внучок Степка остался. Не знаю, что делать с работой, боюсь, если буду мотаться на вахту, опеку мне не разрешат. А мне без Степки теперь никак. Дарина все больше убеждалась, что эта встреча не случайна. Это точно сын Марка, а Лиза - его мать. Кто-то свыше устроил им эту встречу, ведь она могла бы уехать на другом автобусе или они. - Как ваше имя, - я - Дарина. - Никита, - ответил мужчина, Никита Викторович. - Никита, вы очень торопитесь? Не удивляйтесь моему предложению. Я только что похоронила мужа, который, как оказалось, мне изменял, и в душе такое держать не могу. Поехали ко мне домой, там все поймете. Просто поговорим… - Да я и не против, нам как раз негде ночевать, поезд завтра, хотели на вокзале перекантоваться. Любовник дочери не очень был щедрый, хозяйка квартиры сказала, что не оплачено, не разрешила остаться и выперла нас со Степкой. Дарина давно поняла, что это сын Марка, еще когда мужчина назвал дочь Лизой. Через полчаса уже все вошли в дом Дарины. Он тут же наткнулся на фото Марка. - Это ваш муж? Это он, мерзавец. - Да, я знаю, - ответила она. - Вы хотите забрать у меня Степку? – вдруг испуганно спросил он. - Нет, нет, я не хочу его забрать, он ваш внук и очень похож на Марка. Он погиб в аварии с молоденькой девушкой, и это ваша дочь. Дарина рассказала Никите о своей жизни с мужем, особенно в последнее время, как осталась бездетной, как ненавидит её его мать. Сколько Дарина от свекрови видела негатива. - Такая женщина, может и Степку отобрать, лучше, чтобы она не знала, что он сын Марка. Запросто может, и даже не потому что он будет нужен ей, а назло мне и вам. Будем хранить все в тайне. Прошло время. Никита и Дарина женаты вот уже четыре года. Они и сами не заметили, как полюбили друг друга, маленький Степка их связал. Молодой дедушка, который старше Дарины на девять лет и она, женщина которая стала мамой сынишки мужа-изменника. Наверное, их союз вызывал бы много вопросов, если бы они рассказали обо всем окружающим. Но зачем объяснять кому-то, что они и не думали, как полюбят друг друга, они просто спасались вместе от горя и боялись потерять Степку. Дарина продала свой дом и они уехали к Никите в город, купили там дом. А квартиру Никиты сдают. Правда об этой тайне знают только родители Дарины, но они никогда не выдадут её. Никита больше не ездит на вахту, он всегда рядом с любимой женой и внуком, который его называет папой. Они живут друг для друга, поэтому у Степки счастливое детство, ведь рядом есть мама и папа. (Автор Акварель жизни)

– Здесь и мой угол есть, по закону мне положенный. – Ишь, – Марина убрала руку и прижалась к стене, пропуская дочь, – когда уходила, дверью хлопала, не спрашивала, чем я за твой угол платить буду. – Мама! – Юлька скинула обувь. Плечи дочери невольно вздрогнули. Мать вспомнила, что дочь всегда, перед тем как разрыдаться, вскидывала плечи. Сдержалась. Так хотелось обнять, прижать и сказать, что всё позади. Нельзя. Нужно быть строгой до последнего. Не слушает же никогда. Дочь прошла в свою комнату и прикрыла дверь. Мать это задело ещё больше: “Свой угол. Зачем она так. Ну и ладно, пусть живёт”. С момента ухода ничего в комнате дочери не изменилось. Мать лишь делала уборку. Утро встретило солнцем и радостным чириканьем. Марина распахнула окно и впервые за долгое время свободно вздохнула. Как гора с плеч. Юлька открыла дверь в свою комнату и долго ещё не выходила. За утренним кофе обе молчали. Опухшие от слёз глаза дочери рисовали на её лице “пучеглазика”. Мать сдерживалась, а так хотела услышать, как и чем жила дочь все эти пять лет. Юлька умылась, собралась и молча ушла. – Не время. Не время разговоров. А когда время? – думала мать. Всё время не время. Так и с мужем случилось, исполнилось дочери восемнадцать, школа позади, впереди светлое будущее и что? Муж собрал чемодан и ушёл. Просто ушёл, не к какой-то там бабе, а просто ушёл. И на простой разговор времени не нашлось. Через год ушла дочь. В институте встретила парня, собрала сумки и ушла. Марина сидела за кухонным столом и думала, почему с ней это произошло и зачем. Всё же в этом мире зачем. А ответов на вопросы не было. Часики на руке спешили. Пора на работу. Дочь всё так же молча жила в своей комнате уже третий день. Марина в гостиной. А ведь очень давно она порывалась сделать из комнаты дочери себе спальню, даже спальный гарнитур присмотрела. Сдержалась. Всё надеялась, что дочь вернётся. Все пять лет надеялась. Как чувствовала, что любовь у дочери не сложиться. Так и вышло. Первой начать разговор мать боялась. Боялась спугнуть дочь. Слишком тонкой была нить соединяющая их сейчас. Юля сделала первый шаг сама. – Мам, ты была права, – тихо сказала за ужином дочь. – Х-х, – подумала мать, но вслух не сказала, – я так и знала! – Он оказался под*лецом. Бесплатная прислуга – очень удобный вариант сожительства. Без обязательств, без всего, понимаешь… он не собирался на мне жениться. Ему не нужен был ребёнок, и я сделала аборт. Юля молчала, молчала и мать. Говорить что-то сейчас было не к месту. – Мне стало так одиноко. Я стала чувствовать себя ненужной и сказала Коле об этом. А он знаешь что… сказал, что не любит меня и если меня что-то не устраивает, я могу идти на все четыре стороны. Он смеялся мне в лицо… представляешь? Юлька запрокинула голову, и плечи её вздрогнули. Марина тут же встала и подошла к дочери. Обняла сразу, без сомнений и задержек. Ей так хотелось кричать в голос. И рыдать с дочерью на пару. Столько накопилось за пять лет. “А я тебе говорила, что все мужики одного хотят, а ты мне не верила. Вот! Я была права”, – повторяла про себя мать. Ей так хотелось выть от ощущения потери. Бабушкой, она могла уже стать бабушкой и качать внука или внучку. Слушать мерное сопение ребёночка. Покупать ползунки и погремушки. Но Марина молчала. Она принялась благодарить Бога, что вернул девочку домой. Пусть поздно, но дочь поняла, осознала. – Знаешь что? – мать чуть отстранилась от дочери, – а давай сходим сегодня в кино, сто лет не была нигде. Дочь захлопала мокрыми ресницами. – Поздно уже. – А нам на ночлег не проситься. У нас же есть свой угол, – шутила мать. – Хорошо, что ты вернулась ко мне. Знай, я всегда тебя жду. С хорошими вестями, с плохими новостями. Я жду. И буду ждать вечно.

Ольга родилась в конце семидесятых в деревне, в Тульской области. Не знала она, чем уж так не угодила своим родителям, да только с детства Оле пришлось усвоить, что главное слово в её жизни - «обязанность». - Ты обязана помогать! – вот что говорили ей мама и папа. Она и помогала. Никакой другой жизни, точнее, никакого другого детства, Ольга и не представляла. Из детства она запомнилась себе то с веником, то с тазом посуды на табуретке, то с прутиком в курятнике, то с ведром хлеба, размоченного в воде, которое она тащит свиньям. Сама маленькая, сапоги не по размеру, материны. А на улице может быть и дождь, и грязь – знай себе тащи. Помощница ведь. Без неё никак. Самое плохое было не в этом. То, что Ольга должна помогать, она принимала как должное. Впитала с молоком матери. Самое плохое, грустное, даже болезненное, было в том, что её не любили. Не обнимали, не целовали. Не говорили ласковых слов. Только знай покрикивали на неё. Потом у родителей родилась Мила, и младшую сестру Оли они любили и баловали. Чем не угодила Ольга, почему не любили её – это так и осталось для неё загадкой. Миле, когда она подросла, даже купили лошадь – старшая о таком и мечтать не смела. Ей приходилось напоминать матери, что пора покупать новую обувь или одежду – из старой она выросла. Какие уж тут подарки! Так и жили. Мила – любимая дочка, Оля – горничная, кухарка и подсобный рабочий. А ещё, когда папа приходил домой на бровях, тут уж надо было прятаться всем. И Мила не была исключением. Могло и ей прилететь. А так, в основном, доставалось маме. Девчонки шустро убегали и хорошо прятались. Летом так и вовсе раздолье – убегай хоть в поле, хоть на речку. Зимой ухитрялись прятаться в доме, пережидать, пока Егор проведет с женой воспитательную работу. Случалось это, слава Богу, нечасто. Многие в деревне жили именно так. Чтобы развестись с мужем, зажить как-то иначе, Зинаиде и в голову не приходило. Когда Ольге исполнилось восемнадцать, она сразу вышла замуж. Так делали тоже многие. Вот и Оля сделала. Вышла замуж за самого красивого парня в деревне – она и сама выросла красоткой. Конечно, Ольга понимала, что идёт из одной кабалы в другую. Но тут хоть будет её собственная семья. А вообще, она так устала с самого своего детства постоянно работать, что у Оли была мечта: никогда не работать. Девочки и мальчики мечтают кем-то стать. А Оля мечтала сидеть на кровати, и чтобы ей прямо в комнату подавали чай и пироги. А вдруг Андрей будет ей таким хорошим мужем, что станет любить её, ухаживать, баловать… понятно, что нет, ну а вдруг? Она так устала… Мужем Андрей оказался совершенно обычным. Самое главное, он прикинул, где больше места, и решил, что жить им лучше с родителями Оли. - Пока нет своего дома, - пояснил он. - Ладно, - кисло согласилась Ольга. Свадьбу отгуляли – Андрей переехал к ним. Ольга забеременела, родила дочку. Прижимая её к себе, думала о том, что никогда не отправит свою Лизу в грязь с тяжелым ведром кормить свиней. Внучку, что удивительно, Егор с Зиной любили. Также, как в своё время Милу. Оля даже не ожидала ничего такого. Зина буквально с рук не спускала маленькую Лизу. Баловала её. Всё покупала. Сначала Ольга относилась к этому с недоверием, но потом успокоилась. Иногда ей казалось, что Лиза ближе к бабушке с дедом, чем к ней. Она особо и не противилась. Может, им реабилитироваться надо за испорченное Ольгино детство? Вслух родители ничего не говорили, но их привязанность к Лизе могла быть своего рода компенсацией. Самый красивый парень в деревне, Андрей, мужем был типичным. Он работал и зарабатывал деньги. Ольгу на работу никогда не гнал – она сидела дома. Не на кровати, в ожидании пирогов и чая, а по-прежнему выполняя какую-то работу по дому, но отчасти её мечта сбылась. Муж обеспечивал семью. Зато мог и напиться, и поколотить Ольгу. Естественно, родителям бы и в голову не пришло заступаться. Зина сама всю жизнь прожила именно так, и до сих пор Егор, бывало, буянил. Поначалу Ольга всё закидывала Андрею удочки, когда же у них будет свой дом. Но потом спрашивать перестала. После пятнадцати лет брака она так устала от своего замужества, что уже не хотела с Андреем ничего. Зачем она вообще вышла за него? На что повелась? На внешность? Надо было уезжать! Уезжать из деревни, и всё. Потом проблем добавилось. В деревню приехала новая продавщица в магазин – чья-то племянница. То ли Матвеевых, то ли Коровниковых – Ольга всё не могла запомнить. И Андрей стал погуливать от жены с этой самой продавщицей. Оля устроила скандал и получила по лицу от трезвого мужа. - Ты что, спятил?! – ошарашенно поинтересовалась она. Нет, когда мужик пьёт, а потом бьёт – это схема. Но трезвый отец Ольги сроду на мать руку не поднимал. Это в схему не укладывалось. И потом, за что? Сам же провинился, и сам же кулаками машет. - А не надо на меня фигню всякую наговаривать! – заявил Андрей. - Но люди… - Ну так ты и живи тогда с людьми! Чего со мной живёшь? Судя по тому, каким самодовольным взглядом на Олю смотрела продавщица Лена, всё было ясно. Люди не врут. А вскоре Ольга поехала по делам в райцентр, и там чуть не попала под машину. Она шла в магазин, думая, удастся подобрать платье для выпускного в девятом классе Лизе тут, или придётся ехать в город. Задумалась и не заметила машину, которая резко выскочила из-за угла дома. Заметив, встала на дороге, как вкопанная. А водитель затормозил в сантиметре от Ольги. Она уж думала, всё. Ей конец. Но мужчина успел затормозить. Выскочил на улицу: - Ты что, не смотришь по сторонам вообще? – гневно спросил он. - А ты? – огрызнулась она. – Ты-то по сторонам смотришь? Напугал до чёртиков! - Скажи спасибо, что напугал, а не задавил! А Ольга вдруг почувствовала слабость. Это от пережитого стресса. Она и жила-то, собственно, в стрессе. С самого раннего детства, без отдыха и продыху. А тут, казалось бы, мелочь… ну что такого случилось? Чуть не сбила машина! Ну так ведь, чуть! - Эй! Вы чего так побледнели? – спохватился мужик, переходя на «вы». - Не знаю… что-то мне нехорошо. Водителя звали Димой. Он быстро подхватил Ольгу, посадил в машину, сбегал в багажник за аптечкой и дал ей нюхнуть нашатыря. - Ух… фу! - Зато уже не такая бледная. Меня Дима зовут. А тебя? - Оля. - Так чего ты, Оля, по сторонам не смотришь? - Да заманало всё, потому что! – в сердцах воскликнула Ольга. Мужчина был вполне симпатичным, хоть и явно старше Ольги. Не первый красавец, конечно, ну так ведь и Андрей к своим тридцати пяти годам уже утратил большую часть красоты. Ольге было почти тридцать четыре. Она и сама чувствовала, что увядает. И рановато, вроде, но жизнь накладывает отпечаток. Если она сладкая, как сироп, и гладкая, как масло, то и человек будет сладким да гладким. Конфетой будет такой человек, иначе и не скажешь. Ольгина жизнь, сколько она себя помнила, была горькой, как сок редьки. Она своей жизни соответствовала. Но Дима что-то в ней разглядел. Она задержалась в райцентре в тот день. Дима сводил Олю в кафе, потом поехали к нему. А почему нет? Если её мужу можно крутить шашни с продавщицей, она-то, Ольга, чем хуже? И чего ей бояться? Побьёт? Ну и побьёт! Так и так ведь руку приложит. Тут просто не нужно дожидаться, пока напьётся до поросячьего визга. Дима предлагал довезти её до дома, но Ольга наотрез отказалась. Это было уж слишком. - Ты приедешь ещё? - Ну давай, приеду, - улыбнулась она. - Оля, ты мне очень понравилась. Я не женат. - У меня дочка есть. Я замужем. - Да я понял. У тебя кольцо. - А зачем ты говоришь, что не женат? Что, на мне бы женился? - Почему нет? Может и женился бы. Не зря же ты мне прямо под колёса свалилась. Судьба, не иначе. Ольга засмеялась. Он ей нравился, в принципе… наверное, для тридцати четырёх лет это немало. Дома был скандал. Ольга сказала Андрею, чтобы проваливал к Ленке. Он даже драться не стал – так был шокирован. Сказал, что уходить не собирается. Ольга заявила, что уйдёт сама. Лиза выглянула из комнаты и сказала, что родители мешают ей готовиться к тестам. Мать Ольги заблажила, что развода дочери с мужем не допустит. - Дурдом! – сказала Ольга и шмыгнула в комнату к Лизе. - Я тихонько тут полежу. Занимайся! - Лежи, - Лиза отложила наушники и книгу. – Мам! Почему все постоянно орут в нашем доме? - Не знаю я, Лизок. - Ясно. А куда ты, там сказала, уйдёшь? - Ты не переживай! Если уйду, то только с тобой. - Ой, нет, мам! Я останусь у бабушки с дедушкой. - Серьёзно? - Да. Лиза снова напялила наушники себе на голову и взяла учебник. Как так вообще можно учиться? В наушниках? Через какое-то время Ольга с мужем развелась и переехала к Диме в райцентр. Лизу уговорить не смогла. Зинаида была рада, что внучка останется с ними, а Ольгу осуждала всей душой. - Как можно от мужа уйти невесть к кому? - Почему не весть к кому? Дима – взрослый обеспеченный мужчина. У него по всему району магазины запчастей. Квартира есть, женат не был… - Да вот и подумай, чего это он, такой прекрасный, а женат не был! - Ой, мам! Всё… какое тебе вообще до меня дело? Тебе всю жизнь было наплевать. Ты Милочку свою любила. И где твоя Мила? Уехала давным-давно в Москву, и носа домой не кажет. Так ты решила вспомнить, что у тебя две дочери? - Да езжай ты куда хочешь, неблагодарная! Егор, ты это слышал? Говорит, мне наплевать на неё было. - Наплевать! Я у тебя вместо бесплатной работницы была! Потом ещё шестнадцать лет Андрюше прислуживала. Хватит! Надоело мне всё! Поживу, как человек. Дима перед их с Ольгой свадьбой продал квартиру и купил дом. - Чего это ты? - Ну… у нас же дети будут, я надеюсь? Ох… ну вот и отдохнула! Вот и пожила, как человек. Но сына Ольга Диме родила. Он, к слову, нанял маленькому Антону няню. А ещё Дима покупал домой любое чудо техники, которое только появлялось на свет. Всё, что могло облегчить труд человека. - Дим, скажи честно, ты ленивый? – спросила Ольга, глядя на робот-пылесос. - Я ж для тебя стараюсь! На кухне тоже было всё максимально автоматизировано. Комбайн, кофеварка с одной кнопкой, мультиварка, и всё прочее. А ещё, Дима купил Ольге машину и помог выучиться на права. Оплатил автошколу и вечерами сам обучал жену ездить по просёлочным дорогам. В общем, судя по всему буквально, второй раз Ольга удачно вышла замуж. О том, чтобы напиться и драться, Дима и не помышлял. Правда, через какое-то время Дима начал просить Олю помочь по работе. Она же теперь была за рулём. - Лёлик, съезди в слободской магазин, проследи за инвентаризацией, пожалуйста. Или: - Дорогая, ты можешь поставку на Мира проверить? Что-то у ребят там не сходится. Поначалу такие просьбы поступали не слишком часто. Но время шло, рос Антон, а Дима полнел, рыхлел, и всё больше времени проводил за новеньким наворочанным компьютером. Почти уже все обязанности по бизнесу он переложил на Ольгины плечи. И снова: «обязанности»! Да когда-нибудь она от этого избавится? Димина стрельба в танчики в компьютере убивала Ольгу. Она купила мужу наушники. Тем самым Ольга словно дала ему карт-бланш. Развлекайся, милый. Она об этом и не думала, но получилось так. Хорошо с Димой они жили всего ничего. Первые года три-четыре. А потом всё это стало не в радость. Даже деньги стали не в радость. Ольга ехала курировать магазины автозапчастей, принадлежавшие её супругу, и думала, что точно никогда не воплотит свою мечту: ничего не делать. Ну разве это так много?! Почему она вкалывает, как проклятая, с самого детства? Антону было пять лет. Дима обленился до последней стадии. Он стал совсем уже толстым и неопрятным. Или спал, или играл в компьютерные игры. Что случилось, и почему нормальный с виду мужик превратился вот в такое, Ольга понятия не имела. Но факт оставался фактом: за короткое время от Ольгиного брака ничего не осталось. Даже спали они с Димой с некоторых пор в разных комнатах. Жили, как соседи. Может оно и к лучшему. Так, по-соседски, Ольге было проще выносить распустившего себя Дмитрия. Позвонила Лиза. - Тут явление Христа народу, - ехидно сказала она в трубку. - Чего там? - Приезжай. И Тоху привози. - Лиз! Ну чего? - Приехала Мила. Столичная вся. Приезжай, мам. Не пожалеешь! Ольга посадила сына в машину и поехала в деревню к родителям. Всё детство она Милку не любила. Ревновала родительскую любовь к младшей сестре. Почему всё ей? Ответа на свой вопрос Оля так и не получила. Сестра сидела на крыльце. В джинсах и в майке. Оля, немного поднаторевшая в моде и уходе за собой, поняла, что это – домашний вариант. Просто брендовый. - Лёлька! – завопила Мила и побежала к ней с крыльца. – Систер, я так соскучилась! У Ольги дрогнуло сердце. Она обняла Милу, и даже слезу пустила. Лиза возилась с Антоном, играла с ним. Ольга с Милой посидели с родителями, а потом пошли гулять. Мила сказала, что муж её вечно занят, в командировках. Вот она и решила наконец выбраться домой. - Помнишь, прятались тут от бати? – спросила вдруг она, кивая на лесок перед речкой. - Ничего не помню, - равнодушно сказала Ольга. - Брось! Помнишь всё. Лёлька, прости меня! - Да за что? - Да за всё! Я была мелкой противной эгоисткой. И ни разу не заступилась за тебя. - Ты была маленькой… - сказала Ольга растерянно. Мила вдруг обняла сестру. Они стояли на тропинке в лесу и ревели. Мила дала Ольге адрес и велела приезжать в гости. Сама она приехала к родителям всего на пару дней. Ольга думала недолго. Выбрала время, посадила Антона в машину, и поехала к сестре в Москву. - Зайка, а как я тут буду без тебя? – растерялся Дима. - Не знаю… ну закинь мясо в аэрогриль. А вообще, Дима, тебе бы не помешало похудеть! Конец её фразы муж уже не слышал – вернулся к компьютеру. Ольга пожала плечами и вышла из дома. С тех пор она часто ездила в Москву. Ей понравилось гостить у сестры. У Милы с мужем была четырёхкомнатная квартира. Сестра выделила Ольге хорошую большую комнату с двумя окнами, двумя кроватями, шкафом и столом. Антон любил рисовать – Мила сама лично купила племяннику краски, кисти и альбом. - Да не надо было, ты чего?! – засмущалась Ольга. - Лёль! Чего мы всю жизнь как чужие? Надо прекращать. Кто у меня есть-то, кроме тебя? - Муж. Сын. - Это да! Но моя самая родная – ты. Я тебя с детства знаю. Просто мы начали неправильно… - А закончим правильно? – усмехнулась Ольга. - Продолжим. Мы продолжим правильно. - Ох, Милка… мне ведь уже сорок! - Да. Дофига! Но ты ведь, вроде, устроена… И тут Олю прорвало. Она рассказала сестре про свой брак. Мила кивала. Сочувствовала. А когда Ольга приехала на следующие выходные, сказала, что у них вечером будет небольшая вечеринка. - Сашин начальник в гости придёт. И вот, в сорок лет, наконец-то, Ольгу внезапно посетила первая любовь. За Андрея она вышла в попытке избавиться от родительской тирании. Но попала практически из огня, да в полымя. И от мужа своего первого Ольга сбежала к Диме, как к спасителю. Без любви, но с благодарностью. Только ничего не получилось. И вот сейчас, в сорок лет, увидев начальника своего зятя, Саши, Ольга вдруг влюбилась с первого взгляда. Она уже знала про Игоря достаточно. Знала, что он – вдовец, но живёт не один. Живёт с женщиной. От первого брака у него есть взрослая дочь. - Он не любит свою сожительницу. Живёт с ней ради бытовых удобств, я так думаю, - сказала Мила. А Ольге было вообще уже всё равно, как, с кем, и ради чего живёт Игорь. Она правда влюбилась. Но держала дистанцию – всё равно ведь мужчина не одинокий. Однако Игорь стал приезжать каждый раз, когда Ольга была в гостях у сестры. Он приглашал Олю на свидания, но она отказывалась. Гордилась собственной порядочностью, и отказывалась. - Ладно, пусть не свидание. Просто погуляем, - сдавался Игорь. Они были друг с другом откровенны. Игорь рассказал всё о себе, а Ольга – о себе. А ещё, когда они расставались до следующих выходных, то писали друг другу письма по электронной почте. Это было и смешно, и трогательно. Дома Дима начал устраивать скандалы, что Ольга слишком часто уезжает, и бизнес затрещал по швам. - Но это ведь твой бизнес! – возмутилась Ольга. – Делай тоже хоть что-нибудь! Дима что-то там ворчал в ответ – она не слушала. Отмахнулась от мужа-соседа, как от мухи. Однажды у Игоря с Ольгой состоялся серьёзный разговор. Он сказал ей: - Уходи ты от своего мужа! Ну что это за жизнь? К тому времени они гуляли за ручки и переписывались уже четыре года. Четыре долгих года! Антон давно ходил в школу, а дочь Игоря и вовсе вышла замуж. И вот, он сказал то, что Ольге не понравилось. Игорь не сказал: уходи от него ко мне. Просто: «Уходи!» И что? - Сам-то от своей не уходишь! А я куда пойду? У нас дом. У Антона – школа. - Оля… - растерянно сказал Игорь. - Что – Оля? Не готов ни к чему, так и молчи! – они гуляли, и Ольга встала посреди дороги, как вкопанная. А он и замолчал. Растерялся. Ольга стояла и думала, что надо с этим заканчивать. Ей скоро сорок пять лет! Она любит этого мужчину, но сколько ещё они могу переписываться и гулять за ручку. Игорь как почувствовал что-то. Он схватил Ольгу за руки и притянул к себе. Поцеловал. Так они стояли на московской улице, двое взрослых людей. И целовались, как подростки. Страстно и самозабвенно. А потом пошли в гостиницу. Ольга только Миле написала сообщение, чтобы та не волновалась. Мила, получив смс, повернулась к мужу: - Свершилось! Наконец-то… Саша хмыкнул. Да, они и правда уже перестали верить в то, что их затея, познакомить двух несчастных людей, была не зря. Ольга приехала к себе в райцентр помолодевшей на пятнадцать лет. Дима вышел из комнаты, посмотрел на жену и всё понял. - … - выругался он. - Ой! – сказала счастливая Ольга. – Тебе просто лень самому снова заниматься своими магазинами! Игорь в тот же день поговорил со своей женщиной. Постарался расстаться с ней максимально без крови. Конечно, без обид не обошлось. Но кто сказал, что дорога к счастью должна быть лёгкой? Ольга вышла замуж в сорок пять лет, по любви. По первой любви. Они живут с Игорем в Москве. От мужа она просто ушла, ничего с ним не делила. Диме пришлось брать себя в руки и снова заниматься делом. Дома за него по-прежнему вкалывает техника, а на работе – сам-сам. Антон живёт с мамой и отчимом. Игорь работает, а Ольга просто сидит дома. И ничего не делает, впервые в жизни. Вообще ничего! Только домашние дела, но в охотку и с удовольствием, для любимой семьи. Они стараются всей семьёй почаще выбираться в деревню, помогать старикам, общаться с Ольгиной старшей дочкой. Лиза обещала, что скоро тоже навестит их в Москве. Познакомится со сводной сестрой. Ольга с дочерью Игоря, Верой, легко нашла общий язык, так что особо за знакомство девушек не переживает. В общем, всё отлично. Молодые живут очень счастливо. Иногда счастье бывает таким… поздним. Но от этого оно только ярче и сильнее. Каждый день они любят друг друга и ценят. Друг друга, и время, которое им дано. (Автор Ирина Малаховская-Пен)

Он уже хотел уйти, но заметил в трех шагах девчонку. Темненькая такая, курносая, в тулупчике со светлым воротником и в таких же светлых валеночках. К ней подбежала еще одна девчонка. – Ну, пойдем, - позвала она, - ноги сами в пляс идут. Девчонка застеснялась, - Не-ее, домой надо, поздно уже, папка ворчать будет… Подружка вздохнула, оглянулась на пляшущих. – И то, правда, ну пойдем тогда, а то ведь и с меня дома спросят. Иван, так и не найдя Матвея, вышел вслед за девчатами, отвязал коня и повел под узды, догнав смешливых девчонок. - А не замерзнете ли, девчата? – спросил он с задором. Курносая остановилась, глядя на него, а ее подружка быстро нашла ответ: - Не замерзнем, у нас ноги быстро ходят. - Ноги вам еще пригодятся, натопаетесь… лучше садитесь в сани, довезу, мой Орлик быстро домчит. Девчонки переглянулись. – А давай прокатимся, - предложила подружка, - поди уж не увезет за синие горы… - Ну, если только до нашей деревеньки… подружку твою курносую, - сказал Иван. И вроде в шутку сказал, а смотрит на девушку так, будто наглядеться не может. - А где ваша деревенька? – спрашивает шустрая подружка. - Недалече, Стружкино это… Рассмеялась подружка. – Нашел куда везти, ежели бы до самой столицы, тогда да… - Ладно, до столицы далеко, а пока домой отвезу, мороз декабрьский крепчает… садитесь, девчата. - А поехали! – И шустрая девчонка первой уселась в сани, и подружку за собой потянула. - Звать-то как? – спросил парень. И первый ответил: - Меня Иваном зовут, фамилия моя Калюжный… - А я Тоня. - А я Настя – отозвалась курносая. - Вот и ладно. Ну, рассказывайте, куда повернуть. - А вот наша улица, я вон там живу, а туточки, наискосок, Настин дом. Иван подкатил к дому Антонины и, высадив ее под заливистый девчачий смех, развернувшись, поехал к дому Насти. - А если я в воскресенье приеду, выйдешь? – спросил, он поймав ее за руку. И будто испугавшись ее молодости, спросил: - А лет тебе сколько? - Девятнадцать исполнилось. - А мне двадцать два. Ну, так выйдешь? - Вот приедешь, тогда и поглядим, выйти, али нет… - Приеду! Вот точно приеду. А насчет, поглядеть, - он уселся в сани и понукая коня, уже на ходу крикнул: - я тебя уже разглядел, а теперь ты присмотрись… Настя скрылась за воротами и замерла на месте, зная, что никто ее не видит. Было тихо. В морозном воздухе закружились редкие снежинки, падая ей на лицо. И она, еще сама не понимая, отчего так легко стало, хоть и чуточку волнительно. Там, в клубе, не было так на душе, как сейчас. И этот Иван из Стружкино, о котором и не слышала раньше, вдруг всколыхнул ее девичье сердце. Она вошла тихо, и также тихо сняла тулупчик, стянула шаль и потом валенки. На столе мигала керосинка, и ее манящий огонек освещал часть избы. Отец сидел у лампы и пытался прочитать письмо старшего сына. Настя, увидев его за чтением письма, расстроилась. Старший брат еще в сорок третьем погиб, и похоронка пришла. Но родители никак не могли смириться. Отец, время от времени, перечитывал его письма с фронта, будто разговаривал с ним. А мать вставала на колени перед старой иконой, что была в уголке на полочке, и со слезами просила вернуть сыночка Гришеньку. Макар Забелин и сам готов был на фронт уйти, но не взяли его: перед войной увечье ноги случилось. Увидев Настю, Макар Забелин отложил исписанный листок и, нахмурив брови, строго спросил: - Чего так долго? - Так мы с Тоней в клуб зашли, а там… ой, там такое, все пляшут… и в клубе тепло… Александра, Настина мать, поднялась с колен и позвала дочку ужинать, предупредив мужа: - Не начинай, Макар, вовремя она пришла…да и чего дома сидеть… - Дочка, ты садись, поешь, - уже по-доброму сказал отец. А потом начал издалека. – Выросла, вижу, пора, как говорится, и суженого найти. А война треклятая сколь унесла… и нашего Гришаню тоже… а замуж-то выходить надобно. - Пап, да и сама знаю… - Знает она! – Ворчливо заметил Макар, а потом обратился к жене. – Слышь, Шура, чего молчишь-то? - А чего говорить? Я сама еще толком не разобрала, чего у тебя на уме. Макар закряхтел, потом взглянул на фронтовое письмо, покрутил его в руках, будто могло оно ему чем-то помочь. - Семен Панкратов заходил… вот перед твоим приходом. Услышав про Семена, Настя замерла с кружкой в руке, не решаясь даже глотка сделать. - Ну чего, хороший мужик, фронтовик, герой… друг твоего старшего брата, - Макар отчаянно махнул рукой, - да чего там… считай, что как сын нам… Семена Панкратова Настя знала с детских лет, старший брат Гриша дружил с ним. Они и на фронт в сорок первом вместе ушли, только потом их фронтовые дорожки разошлись. Григорий ушел холостым, не успев жениться, а Семен, как раз за месяц до войны, взял в жены односельчанку Глашу. Молодая жена Семена Панкратова осталась беременной, и в начале 1942-го года умерла при родах, ребенка тоже не спасли. Всю войну с этим тяжким грузом в душе прошагал Семен, и вернувшись, узнал, что и друг его Гришка погиб. Видимо беда еще больше сблизила Семена с родителями друга, и он частенько заходил к ним. Поначалу ему казалось, что на сердце булыжник пожили – так тяжко было. А потом увидел Настю, которую помнил еще девчонкой малолетней и удивился, как выросла, как изменилась. И потеплело у него на душе, будто оттаивать начал. И задумался он: Насте девятнадцать, а ему двадцать пять, чем не пара… к тому же сестра друга его закадычного. Настя и не заметила поначалу, что Семен из-за нее чаще стал заходить, а только здоровалась уважительно и с опаской. Старше он по годам ей казался, фронт – он ведь не молодит, он годы прибавляет. - Ну, Настя, как тебе Семен Панкратов? – спросил Макар. – Чем не жених? Настя вспомнила, как испугалась его усов, впервые увидев после фронта; перед ней предстал как будто чужой дядька - такой смурной, что и заговорить-то с ним страшно. А уж потом привыкла к его появлению в родительском доме, и кроме как другом погибшего брата, не воспринимала. А еще вспомнила чубатого возницу, что развез их с Тоней по домам, и все у нее перепуталось в мыслях. Одно знала: Семена Панкратова нет в ее душе. Ну, если только уважение, которое и было у нее к фронтовику с самого начала. - Да никакой он мне не жених, - призналась она, - зачем он мне? - Вот, гляди, мать, вырастили царицу, женихами разбрасывается… в наше ли время нос воротить, когда такую победу для народа наши сынки выковали, да сами сгинули… нет у нас лишних женихов. Глянь, сколь девок да баб по одиночке, другая, может, спит и видит, кабы замуж выскочить, а ты: «зачем он мне?» - Папка, ну я же к нему со всем почтением, только не люб он мне, совсем не люб. - Стерпится, слюбится, - сказал Макар, будто литовкой по траве прошёлся. Иван Калюжный тем временем, понукая Орлика, мчался по снежной дороге в родную деревеньку. От веселых думок крутилась на уме какая-то песня, только голосом своим управляться не умел. К тому же на фронте надорвал голос, и теперь громко сказать не получалось. Он уж и так сегодня старался с девчатами говорить, чтобы поласковей было. И, вспоминая, случайную встречу с Настей из Ворохово, всерьез задумался о женитьбе. Он пришел с фронта, соскучившись по земле, по привычному с детства крестьянскому труду, и как голодный втянулся в работу. – Жениться тебе надо, Ваня, - говорила мать. - Это обязательно, вот только найду такую… чтобы думать о ней днем и ночью. И вот сегодня, кажется, встретил такую – курносую, маленькую росточком, будто молодую березку в поле. С этими мыслями и приехал домой. А в это время в том же Ворохове, где жила Настя Забелина, в пустом домике почти на краю села, не спалось Семену Панкратову. Сначала, как вернулся, хоть и знал из писем, что его Глаши больше нет, все равно тягостно было ему в пустом доме. Вот тогда и зачастил он к Забелиным, чувствуя, что Макар Забелин, отец его доброго друга, принимает Семена как сына. А тут еще Настя… маленькая ведь была до войны, бегала эдакая стрекоза… и вот она… невеста. Он сразу тогда подумал, что достанется кому-то славная девчонка, да такая пригожая и милая… А потом и о себе задумался, Глашу ведь не вернёшь, а жить надо дальше. А если такая жена будет, как Настя, то и на душе теплее. И тогда первым делом намекнул Макару Забелину, чтобы породниться теперь уже по-настоящему. Макар намек понял, и даже обрадовался. – Был ты другом моему сыну, а теперь и сам сыном мне станешь. Семен и обрадовался, и устыдился. А устыдился от того, что уж который месяц солдатская вдова Серафима постель ему в свой избушке греет. Она ведь тоже перед войной замуж вышла, а деток не успели родить, ушел муж в первые же дни на фронт. И также как и Григорий Забелин, не вернулся. Видимо, утраты соединили их, - так думал Семен, оставаясь на ночь у Серафимы. И она горячо шептала ему ласковые слова и тыкалась носом в его плечо: - Ой, как ты пахнешь, Сёма! - И как же я пахну? – усмехнувшись, спросил Семён. - Мужиком ты пахнешь, - отвечала она, - я ведь забыла, как мужик пахнет, а ты напомнил. Семен всю эту бабскую тоску понимал, знал, как тяжко пришлось им тут без мужиков, изнуряя себя в поле, на ферме, на заготовке дров - да мало ли какой работы в селе. Серафима одного с ним возраста, и фигурой ладная, крепкая такая и молодая еще… и он уже подумывал, не жениться ли ему на Серафиме. Если уж на то пошло, то беда у них одна – оба овдовели. Но увидел Настю Забелину и потерял покой. Теперь уже старался не ходить мимо дома Серафимы, и на ферме ее обходил. А когда с Макаром Забелиным переговорил, и тот заручился, что отдаст дочку за Семена, то немедля встретился с Серафимой. - Ты это… не жди меня, не приду я. И прости, хоть и не было уговора, все равно прости, я вроде как надежду тебе дал... - Поняла я всё, Сема, - сказала она, - видно не угодила… - Да угодила, угодила! Но в душе у меня нынче другая… - А у меня в душе ты, Сёма. Только держать тебя не стану, да и кто я, чтобы удерживать, так… солдатская вдова… много нас таких… *** Второй месяц пошел, как зачастил Иван в Ворохово, подкарауливая Настю то на ферме, то возле дома. И она как-то прониклась к нему, и подолгу стояли оба у ворот, топтались на месте, чтобы не замерзнуть. – Ну, поезжай, а то уж ночь скоро, - просила она. Он вдыхал, поглядывая на Орлика: - Не бойся, Настюша, ночь мне не страшна, я ведь дома, каждый куст знаю. - А вдруг волки? – в ее глазах появился неподдельный испуг. Он обнимал ее и успокаивал. – Да уж который год не слышно про волков, распугали всех, ушли они далеко. Да и Орлик у меня бегучий, так что не бойся. Вскоре сани уже скользили по накатанной дороге, а Настя вернулась домой. - Сядь,- сказал отец, - и слушай. Более чтобы я тебя с этим чубатым не видел, - Почему? - Она еще спрашивает? Вот сниму вожжи с гвоздика, узнаешь тогда… - Да ты что, Макар, белены объелся? – Александра вышла из горницы, услышав разговор. – Ты что же, девку на привязи держать собрался? А сам-то, как с цепи, на всех рвешься, покусать норовишь! - Ты, Шура, лучше бы дочку вразумила, что с Семеном ей лучше будет. Или тебе такой зять не нужен? - Да я Семена как сына принимаю, на наших глазах вырос, да и рада была бы, если Настя пошла бы за него, но не могу неволить. А ты как при царе ее выпихнуть хочешь… да за такое тебя и на собрании осудят… - Не пугай! Знаю, что делаю. Сказано: чтобы с чубатым более не видел! Настя заранее вышла за ворота, потому как знала, что приедет Иван, и хотела предупредить, чтобы не приезжал к дому от греха подальше. Вот уже мелькнули знакомые сани, и лихо, выпрыгнув, Иван подбежал к Насте. - Ой, Ваня, уехать тебе лучше. Не надо нам тут видеться, папка нынче злой, сказал, чтобы не выходила к тебе… - Как же так, Настя? А я приехал сказать, что сватать тебя хочу, вот на той неделе и хотел приехать… - Не отпустит меня. Откажет он тебе. – Настя совсем расстроилась. К Семену, несмотря на то, что его бригадиром поставили, в председатели прочат, душа не лежала. Не потому что чем-то был плох, нет, Семен хороший, просто чувствовала она, что не полюбит его. Никогда не полюбит. - А знаешь, Настя, - Иван взглянул на сани, в которых пухлым слоем лежала солома, а поверх ее – полушубок, чтобы теплее было, - поехали со мной. Вот прямо в сельсовет и поедем, а там распишемся. - Как же так? А папка с мамкой? - Так мы распишемся, и им куда деваться… Они не заметили, как вышел Макар, и услышал предложение Ивана. – А ну отойди от него, - сказал он дочери. Настя, испугавшись его неожиданного появления, отошла на два шага. И тут же кнут опустился на спину Ивана. - А вот тебе сельсовет! Вот тебе расписаться! Лучше я тебе на спине твоей распишусь. – Макар Ефремыч, да ты что? – увертываясь, воскликнул Иван. - Папка, не надо, оставь его! – Кричала Настя. Ей на подмогу вышла Александра. – Угомонись, Макар! Что люди-то скажут? - Брысь в дом! – Крикнул он на жену и дочь, но они и не подумали уходить. Иван тем временем, изловчился, и выхватил кнут из рук Макара, швырнув его в сторону. - А вот не уеду, пока согласия не дашь! – Сказал парень. Чем же это я не угодил вам, Макар Ефремыч? - Годи кому хошь, а Настьку не трожь, не твоего поля ягода! – Макар, оставшись без кнута, приблизился к Ивану и толкнул его своим плечом в его плечо. Иван устоял. И тогда, как два упрямца, они стояли, подталкивая друг друга плечом. - Беги отсюда! – Шипел на него Макар. - Ванька Калюжный с сорок третьего года на фронте, и ни от кого не бегал. У меня и ранение в грудь, а не в спину. И я не отступлю…. Макар отскочил от него, снова рявкнул на жену и дочь, подталкивая их к воротам, а потом закрыл их на засов. Встав на бревно, над забором показалась его сухощавая рука, сложив фигуру из трех пальцев, крикнул: - Вот тебе Настьку! Видал?! Иван, расстроившись, запрыгнул в сани и уехал проч . Настя сидела у стола, опустив голову. Ее темная коса струилась по плечу, ресницы вздрагивали. Александра подумала, что дочь плачет. Но Настя, подняла голову и посмотрела на отца – в глазах ни слезинки. - А теперь я скажу, - начала она дрожащим голосом. - Видела я вчера Семена Панкратова. Так вот, я ему в глаза сказала, что не стерпится и не слюбится. И тебе, папа, также скажу: не стерпится мне с ним и не слюбится. Она вышла в сени, сняла с гвоздика вожжи и принесла их отцу. – Держи, ты обещал… так я сама их сняла… не боюсь. Макар отстранился от нее - не узнавал он дочь, перемена в ней была разительная. – Глянь, Шура, давно ли под стол пешком ходила, а теперь меня жизни учит, коза такая, - он схватил вожжи и швырнул их к порогу. – Видеть тебя более не хочу! Неделю Макар не разговаривал с Настей. Неделю не приезжал Иван в Ворохово. Даже на ферме не появлялся. - Добился своего? – спросила Александра. – Настя Семена отвадила, а ты Ивана отвадил. И чем тебе парень не угодил? – Она вздохнула обречённо. – Вот всегда ты такой был, Макарушка, лишь бы всё по твоему. Но как-то под вечер подъехала повозка, а в ней Иван, его мать, дядька Василий и младший сын Василия - Мишка. Макар, увидев нарядных гостей, нахмурился, понимая, зачем явились. Иван подошёл, как ни в чем ни бывало и подал новый кнут. – Держи Макар Ефремович. Это тебе новый кнут… лупани сколь хошь по моей спине, только дай согласие нам с Настей. А то ведь, и правда, тайком расписаться – не по-людски как-то. Макар взял кнут, ощупал его, проверяя на прочность, размахнулся и, под испуганные возгласы, гостей хлестнул им Ивана. - Добро, хороший кнут, - сказал он и открыл настежь калитку. Уже дома, за столом, разомлев от теплой печки и от разговоров, Макар тихо сказал Ивану. – Помни, угождать тебе не буду, потому как не по нутру ты мне. Но уважать буду. Ты ведь тоже воевал, хоть и молод еще. Ну и потому как мужем дочки моей единственной будешь, отцом внуков моих… - Спасибо, дядя Макар, я ведь как Настю увидел, сразу понял: жена моя будущая. В начале марта снега было еще полно, но солнце уже светило ласковее. Иван на тех же санях, погоняя Орлика, спешил в родную деревню. Настя сидела рядом и придерживала сундук с приданым, что собрала мать. А еще шуба лисья на плечах у нее - это отец наградил. Еще когда до войны охотничал, мех добыл, шубу-то и сшили, и Макар ее дочке сам на плечи накинул. - Не держись, Настюша, за сундук, - весело крикнул Иван, - а то рука застынет. - А вдруг слетит, жалко, добро ведь. - А ничего, коль потеряем, новое наживем. Двигайся ко мне.- И он, одной рукой держал вожжи, а другой рукой прижал к себе Настю, стараясь, чтобы лицо встречный ветер не застудил. А дорога снежной лентой растянулась, поблескивая снегом, еще не расставившим. Где-то в конце марта Семен, удрученный поначалу отказом Насти, почти смирился, но ходил по селу, будто не замечая никого. И как-то попалась на глаза Серафима. Все та же шаль с кистями, только раздобрела шибко, округлилась… вспомнил Семен, что недавно на ферме кто-то из баб сказал, что «тяжелая» Сима. И вот теперь остановился, подошел ближе. – Ты что Серафима, никак рожать собралась? - А чего ты удивляешься? Это ведь наше – бабье дело. Только рано еще мне, попозже… - Так это… а как же, кто же он? – спросил Семен, совсем не ожидая увидеть Симу в положении. От его вопроса лицо Симы стало словно каменное, холод застыл в глазах. – Эх ты, Сёма, язык-то как повернулся такое спросить? Или, думаешь, я еще с кем-то… вот спасибо, Сема, «согрел» ты меня словами… - Погоди, Сима, да я же не понял сразу, растерялся, - он шел следом, стараясь остановить ее, - это же как, это же мое дите… - Ну, наконец-то, дошло до тебя Сема. Только не ходи за мной. Сама рожу, сама и растить буду… - Серафима, так ты вон какая гордая! Не знал, даже не думал… - А теперь думай, когда тебе еще кто-нибудь постель будет греть! – Резко ответила Серафима. В тот же вечер Семен пришел к Серафиме и с порога сказал, что хочет забрать ее в свой дом. Она ничего не сказал. Но и на порог не пустила. Закрыла дверь перед его носом, ушла в горницу и легла на кровать, где возвышались две пышных подушки, а на них – вышитая накидка. Заревела. А он стучал. А потом тихо стало. Утром Серафима вышла управляться. Да на работу же надо бежать... а Семен сидит на крыльце, постелив старый половичок, чтобы не примерзнуть… - Ты что же делаешь, окаянный? А ежели заболеешь? Что тогда делать? - Лечить, Сима, лечить, - пробормотал Семен, просидев всю ночь на крыльце. Поднялся, потерев закоченевшие пальцы. – Я, Сима, одно дитя уже потерял, более терять не хочу. Ты как пожелаешь, а я – не оставлю ребятенка. Береги себя, Сима… ну и в сельсовет, если мил тебе хоть немного, сегодня же пойдем. Серафима горько усмехнулась. – Да какой сельсовет нынче? Ты же задубел, иди в избу, отогрейся, сейчас печку растоплю…. - Печку я сам растоплю, - пообещал он, и они вместе ушли в дом. Прошло двадцать лет Настя, завернувшись в цветной полушалок, вышла на крыльцо и поглядывала на Галку – старшую дочку. Возле калитки крутился Гена Моторин, белобрысый паренек, бойкий и настойчивый. И, несмотря на то, что еще была зима, он приехал на отцовском мотоцикле, поблескивая начищенными боками бензобака. Что-то он ей говорил, и никак не хотел уезжать. Наконец, завел своего железного коня и, посигналив, уехал. - Галя, чего приезжал-то? – спросила Настя. - Да так, делать ему нечего, - капризно надув губы, ответила девушка. Настя спустилась с крылечка. – Знаешь, дочка, хоть и говорят, что стерпится, слюбится, а я тебе так отвечу: не стерпится и не слюбится. Галка, поправив темные косы, с удивлением смотрела на мать. - Это я тебе насчет Геннадия говорю. Ведь не любишь ты его.. - Правда, мам, это ты верно заметила. - Ну а чего тогда не отвадишь? Чего парню голову дуришь? - Да я даже серьезно и не думаю о нем. - Смотри, если не думаешь, тогда и не встречайся. А если надеешься, что стерпится и слюбится… нет, поверь мне, не получится. Я в свое время отца не послушалась… до сих пор удивлюсь, откуда смелости набралась… Наверное, потому что Ваня, папка твой, запал мне в сердце… ну всё, иди в дом, а то замерзнешь. Настя, а в деревне многие уже звали Анастасия Макаровна, посмотрела на заснеженную дорогу, вспомнив, как по этой же дороге привез ее в свой дом Ваня. Вспомнила об этом и улыбнулась. Ей на часы смотреть не надо – всегда знала, когда муж с работы придет. Любимый муж. И она у него любимая. (Автор Татьяна Викторова)

Может и хороший он, Степан этот, за которого ее замуж выдали, да только... Чужой он, неприятен ей и никаких эмоций кроме страха не вызывает. - Спит поди, - дверь скрипнула и в избу ввалилась мачеха, а вслед за ней и отец Ани, Кочетков Федул. Анечка и встала посреди комнаты, уставившись на гостей. Затем спохватилась и поинтересовалась, снимая с мачехи тулуп: - Чай будете пить? Та с лицом, вечно недовольным, злобно зыркнула: - Конечно буду. Между прочим, Степан, новобрачный муж Ани, за которого ее два дня назад замуж выдали - родной сын мачехи. Потому и подсуетились со свадьбой, отдали Анну ему в руки и отвели Загс. Анне некуда было деться, раз взрослые, отец и мачеха, все решили. Бежать из дома? Некуда. Она за свою жизни нигде дальше деревни не была. Жаловаться? Кому, куда, зачем навлекать тень позора на родного отца? Мачеха пила чай, рассматривая жилище. Отец просто сидел за столом, сообщив что дома позавтракал, спасибо, ничего не нужно дочка. И только смотрел на саму девушку глазами побитой собаки, словно спросить хотел: ну как ты здесь, не обижают ли? Все люди в деревне знали о том, что Степан Поспелов (он носил фамилию родного своего отца) был человеком угрюмым, со скверным характером, нелюдимый. Он и на отчима не раз хотел с кулаками кинуться, потому и рано ушел из дома, построив себе собственное жилье. Конечно Федул переживал за дочь, свою маленькую девочку, едва окончившую школу, вот только возразить мачехе ничего не мог. Потому что крепко засел под каблуком женщины. Все эти мысли пронеслись в голове Анны сейчас, она отвернулась спрятав слезы. - Там, стену у раковины, под умывальником, нужно отскрести и почистить, - указала пальцем женщина. - Смотри грязью заросло, ты куда смотришь, Анютка? Видишь же, что жилье в запущенном состоянии, ты все равно дома сидишь, ходи с тряпкой, мой все. Тебе повезло, у жениха дом свой собственный, новый построенный. А у тебя лицо кислое, как будто тебя замуж насильно выдали! Отец с мачехой ушли, перед этим отец долго мялся у дверей и когда мачеха вышла, виновато посмотрел на дочь, пожимая плечами и спросил: - Не бьет тебя? Анна промолчала. Она отвернулась от отца к окну и мотнула головой. - Ну ладно, выдохнул мужчина. - Ты главное не перечь ему, а там притретесь. Все будет хорошо дочка, прорвемся. Аня долго стояла у окна, глядя вслед отцу с мачехой. Слезы скопились в уголках ее глаз, она вытерла их платком, затем принялась за дело, налила в таз воды из фляги, добавила кипятку из чайника и пошла мыть стену, на которую ей указала мачеха. Нужно сделать это, не откладывая в долгий ящик, знала Анна что мачеха придет снова в гости и обязательно проверит исполнила ли она наказ. Характер мачехи Аня с детства знала: вечно злая, властная женщина. Сколько раз она кричала на падчерицу, сколько раз дергала за волосы, угощая оплеухами, щепками и затрещинами. Папка не вмешивался в процесс воспитания. Мачеха и родного сына лупила нещадно, потому Степан и сбежал поскорее из дома. *** Степан вернулся со своей охоты с добычей, сложил в таз дичь, двух птиц, кролика. Анна уже все дела по дому переделала и взяв таз, понесла в кухню. Степан проводил ее тоненькую фигурку взглядом. Они со вчерашнего дня не разговаривали. После свадьбы, когда он привез в свой дом молодую жену, та принялась плакать, как девчонка. - Чего ревешь? Я ж не бил тебя, - рассердился он. Ее слез он давно не видел. Анька плакала из-за мачехи только в детстве, повзрослев она перестала предаваться слезам. Анна обдала птицу кипятком и принялась ощипывать от перьев, раздумывая о том, что Степан не станет к ней приставать, покуда она занята. Как же она его боялась! Лишний раз старалась не показываться на глаза, все ждала что он накинется на нее словно зверь. Однако Степан девушку не трогал. Он поужинал и лег спать. Вставал мужчина рано, в будни работал на пилораме, в выходные охотничал или рыбачил, ложился в детское время, в девять часов вечера. Он не изменял своим привычкам. Аня опалила все тушки над огнем и сложила их в пакеты, убрала в холодильник. Тушку зайца Степан сам освежевал, почистил, порубил на кусочки. Аня постелила себе в комнате, постелив в углу матрас. Предусмотрительно она надела на себя побольше одежды. Это чтобы задержало Степана если он начнет... Приставать. Она плохо спала, ей всю ночь казалось что новоиспеченный супруг тянется к ней, или смотрит. Ужасные сновидения мучили ее во сне, она рано встала. ... Степан уже топил печь в кухне. Он нанес свежих дров, и сидел, отдирая бересту с полена, с помощью перочинного ножика. - Я приготовлю завтрак, яичницу будешь? - поинтересовалась она. - Буду, - ответил он. И добавил: - Сестра. Аня замерла у плиты, услышав это слово. Он никогда не называл ее так, когда жили вместе у родителей. Казалось, он ненавидел ее всегда. Почему вдруг сестра? Зачем он это сейчас говорит, когда забрал ее замуж, можно сказать, силой? Он издевается над ней, или просто дурак? На сковороде поспела яичница, Аня посыпала сверху мелко накрошенный свежий лук. Это мачеха вчера принесла зелени из магазина, принесла яйца, сахар. Так она помогала в быту "молодым". Молодая хозяйка принялась отскребать яичницу от чугунной сковороды. Сковорода оказалась неудобной, пища в ней подгорала. Степан заметил это, наблюдая за действиями жены. Ему было непривычно видеть в своем доме девушку. Он не знал с какого боку к ней подойти, что сказать, предпочитая молчать. Новобрачные молча позавтракали, Степан выдавил из себя: - Я на работу. - Хорошо, я займусь делами во дворе. Приходи на обед. *** В обед Степан пришел и молча поставил на стол новую сковороду, с антипригарным покрытием. А потом, съев обед, свежий наваристый густой суп с дичью, домашний хлеб, который испекла молодая жена, улыбнулся вдруг. И поглядев на молчаливую свою молодую жену, сказал: - Через два часа мебель привезут, распорядись куда ее будешь ставить. Ребята свои, я договорился с ними, заодно все передвинут в доме. Не подведи, сестра, веди себя тут полноправной хозяйкой. "Он издевается надо мной?" - подняла глаза на супруга Аня. ...Мужики выгрузили и занесли в дом кровать, односпальную. Она была модной, с мягким изголовьем, цвета пыльной розы. Аня удивилась даже: когда это Степан успел ее найти и купить, наверняка в город ездил. К кровати шел отдельно матрас, новый, белоснежный, мягкий, завернутый в полиэтиленовую пленку. Еще занесли в дом трюмо: цвета слоновой кости, со створками. При взгляде на него Ане стало неприятно. Эта деталь мебели, нужная молодым красавица, словно насмехалась над ней. Перед глазами картина встала: вот сидит девушка в шелковом пеньюаре, любуется собой глядя в зеркало. А позади в зеркале отражается, лежащий на кровати ее любовник или муж. Аня попросила мужиков, чтобы поставили кровать в углу, где она ночевала эту ночь сегодня. Трюмо установили в прихожей, напротив входной двери, так у молодой хозяйки не возникало никаких ассоциаций. После ухода рабочих девушка села на мягкий пуф, который шел в комплекте с зеркалом. И посмотрела на себя. Лицо запуганное, обычно всегда бледное, но сегодня видно, что проступил румянец. Что и говорить, Степан очень угодил с подарком. И хоть в душе Ани все-равно оставалось неприятное чувство, словно ее сейчас пытаются подкупить, но радость от красивых вещей все-равно была, с этим ничего не поделаешь. У нее появилась робкая надежда, которая наводила на такие мысли: "Почему кровать, да еще отдельная? Не двуспальная, как у молодоженов? - задалась вопросом она. - Почему сестрой назвал? Неужели это все означает, что он не планирует склонять меня к близости? Неужели он не будет меня домогаться?" *** - Присматривай за ним, чтобы не ходил голодным, заставляй его ходить во всем чистом, - учила ее мачеха в этот раз, когда пришла в гости. Мачеха остановилась сначала у трюмо, а затем у кровати. Первой ее реакцией было: - Мне тоже нужно такое трюмо. Я всю жизнь о таком мечтала, всегда хотела купить именно такое, Степка знает об этом... Почему же он мне такое не подарил? - И что все это значит? Вы что, не спите вместе? Зачем отдельная кровать? Это кровать извините меня, для девочек-подростков! Такую я видела у Гурьяновых, на ней спит Машка, но ведь ей пятнадцать лет! Ну Степка и дурак, не умеет распоряжаться деньгами. Не умеет выбирать в дом мебель! Ну я поговорю с ним насчет этого! Мачеха повернулась к падчерице и всмотрелась в ее лицо. Она заметила румянец на щеках падчерицы, заметила что та чуть осмелела, поэтому улыбнулась с хитрецой в глазах: - А что это он тебя начал баловать? Нашли общий язык? Ах ты маленькая развратница. А на свадьбе то стояла царевной-несмеяной, давила на жалость! Теперь все люди в деревне из-за тебя на меня наговаривают всякого! Ане стало неприятно слушать мачеху, и она бросив все, ушла. - Анька! - вздорно прикрикнула женщина. Но та впервые в жизни ослушалась. - Ах ты! Да я! Вот ведь какая засранка! А ну вернись, я с тобой разговариваю!.. *** Постепенно страх отступил в душе Анны. Степан к ней не прикасался, не приставал и относился как к сестре. Честно говоря, раньше у них не было таких отношений, наверное потому, что не общались? Будни девушки были похожи друг на друга: ранний подъем, приготовление завтрака, уборка во дворе и дома, обед, на который она ждала мужа, ужин... Степан молча наблюдал за женой, та заметно повеселела с тех пор, как уехала из отчего дома. К ней стали приходить подружки, в его отсутствие, Степана они избегали и боялись, убегая сразу же, если он чуть раньше положенного возвращался домой. Степан не мог не отметить тот факт что в его доме стало чисто и наступил наконец, порядок. Каждая вещица на своем месте, нигде ничего не валяется, сам дом прямо блестит и скрипит от чистоты. И это все заслуга жены, Ани. Степан с удовольствием теперь возвращался домой, он начал скучать по Ане. Хотелось просто быть рядом, молчать, видя ее. Она казалось ему прекрасной. На самом деле он не собирался на такой шаг, брать девочку в жены, мать допекла. Матери взбрело в голову, что из них получится прекрасная пара: Анька работящая, хозяйственная, да и мешает ей. Почему бы и не сплавить ее из дома, да? Степан знал, как мать обижает падчерицу. Бедная девчонка выросла под ее гнетом. Она выросла в существо, не умеющее прекословить и защитить себя. Ее беззащитность перед мачехой и натолкнула его на мысль, забрать ее. Забрать от матери-монстра и отца, который не в состоянии защитить собственную дочь от вредной бабы. Степан сам ушел из дома, как только вырос и нашел работу. А теперь и Аньку забрал. Пусть девчонка поживет спокойно, пусть придет в себя. - Ань, надо поговорить, - предложил он, когда снег полностью сошел, превратившись в лужи. От Степана не укрылось, что девчонка испугалась его слов. Она втянула шею в плечи и взгляд ее стал молящим. - Что ты в жизни собираешься делать? Ты ведь школу закончила, - заявил он. Она опустила голову: - Я не знаю. - Тебе нужно учиться дальше, получать диплом. Ты не можешь оставаться тут, превратившись в бесплатную домработницу. - Я об этом никогда не думала, - призналась девушка. - Тогда вместе давай подумаем. Какую бы ты хотела получить профессию? Аня задумалась, устремив взгляд в окно. - Наверное, я хотела бы стать поваром. - Почему так простенько? - удивился мужчина. - Ты ведь в школе неплохо училась. Тебе бы высшее образование получить. - Зачем? - удивилась Анна. - Наверное это очень сложно. Да и затратно. - О деньгах не думай, сестра. Я помогу тебе, у меня деньги есть. Давай разузнай все у своих подруг, я знаю, Алька Конева учится в педагогическом институте. - В академии, - поправила его девушка. - Тебе виднее. Поедешь в город, чтобы узнать все о поступлении, и давай пробуй. Сделай так, чтобы я тебя больше не видел тут, у плиты. Анна не поверила своим ушам. Он что, шутит? Собрался учить ее, став благодетелем? - Ты хочешь чтобы у тебя жена была умной, с образованием? - проговорила она, дрожа всем телом. - Я хочу, чтобы ты нашла себя в этой жизни, - произнес Степан. *** Анна поступила в ВУЗ, поселилась в общежитие, которое полагалось студентам этого заведения. Сначала она не могла поверить в то, что все в ее жизни вдруг, так изменилось и она смогла осуществить то, о чем даже не мечтала. Степан дал ей карту, с которой она могла снимать деньги на еду. Изредка он скупо писал ей смс-сообщения. "Я отправил тебе денег побольше. Купи себе теплое пальто, обувь. Не мерзни, сестренка." Он приезжал два раза в месяц, в выходной день, привозил ей продукты, овощи, мясо, рыбу. Словом делал все, чтобы Аня не нуждалась ни в чем. Каждый раз получая деньги на карту, Аня зажимала зубами губу и глаза ее наполнялись слезами. "За что? Наверняка все это неспроста, когда она получит диплом, он спросит с нее сполна, будет забирать зарплату, сделает меня своей женой по праву, и мне придется жить с ним. А этот глоток свободы - он ненадолго. Ведь яблоко от яблони недалеко падает, не может у такой злой мачехи быть великодушный сын!" Такие мысли стали появляться в ее голове все чаще. Поэтому когда у Ани появился ухажер, веселый однокурсник Дима, она поглядывала на него задумчиво. - Я замужем, - призналась она Дмитрию. - Муж не стена, развестись - минутное дело, - ответил он ей. *** Степану было очень плохо, он был в бешенстве. Мачеха заявилась к нему в дом и долго кричала, что он очень глуп, раз отпустил свою жену в город. - О чем ты думал? Зачем ты отправил ее учиться? Теперь останешься без жены, неужели ты думаешь, что Анька там останется без мужского внимания?! Поверить не могу что мой сын настолько глуп! ...До него дошли слухи о том, что у Ани есть молодой человек. И об этом распространила весть одна из подруг жены, Алька Конева. Уже друг, Мишка Ведерников, будучи пьяным над ним жестоко подшутил: - Упорхнула от тебя Анька, ты как дурак возишь ей в город картошку, а она кормит там своего любовника! Нет у него больше друга, Степан не позволил Мишке разговаривать в таком тоне, спустил с крыльца, с огромным синяком под глазом. ...Он больше не ждал возвращения жены домой. Он мысленно с ней попрощался. *** Аня поняла, что с мужем что-то стряслось, когда он перестал приезжать к ней. Все также исправно поступали деньги на карту, но сообщений не было, и Степан не отвечал больше на ее вопросы. Она поняла, что волнуется. "В чем же дело? Может быть что-то случилось?" ...Она приехала домой не предупредив мужа. Открыла дверь своим ключом, прошла, осмотрелась, поняла что все в порядке. ...Степан вернулся поздно, увидел свет в окне, заволновался. Когда вошел в дом, понял что приехала Анна. Приготовила ему ужин и улыбнулась странно. - Ань, ты свободна, можешь подавать на развод. Я помогу тебе доучиться, а дальше ты сама думай куда пойдешь, - пребывая в раздражении, заявил он. Она несмело подошла к нему, притронулась к плечу рукой и улыбнулась: - Ты злишься на меня? За что? В чем я провинилась? - Не прикидывайся Ань, ты сама говорила что не любишь и душа не лежит. А тут слухи по деревне пошли, что завела себе там в городе кого-то. - Врут, - улыбнулась Анна. - За мной ухаживает один. Но я прямо сказала что замужем. - Надо было сказать ему что ты сводная, неродная сестра. - Не сестра я тебе, Степ, я жена твоя. И не хочу никуда уходить. Ведь ты мне... Дорог. Мне кажется, я не смогу без тебя. ...Он не поверил своим ушам и поглядел на девушку. - Но я такой... А ты такая... Как ты могла, я не верю. Если чувствуешь себя должницей передо мной то брось, Ань. Ты мне ничего не должна! Это я обязан твоему отцу, что вырастил меня как сына. Анна закрыла глаза и обняла Степана, прильнув телом. Все ее подружки и соседки в городе заводили парней. А ей думалось о Степане. И только о нем. Она его полюбила. - Молчи, Степ. Ты мой муж. И прекрати называть сестрой. Я хочу быть с тобой, мне никого не надо. - Ань, - сбивчиво проговорил Степан, - ты, ты, я люблю тебя. Анна еще больше прижалась к нему, ощутив внутри себя полное любви сердце. - Ну вот видишь, наши чувства взаимны. Спасибо что дождался меня, родной мой. Автор: Мамочки! Если эта история понравилась Вам, нажмите Класс или оставьте свое мнение в комментариях, только так я вижу что Вам понравилось, а что нет. Спасибо за внимание 💛