История | Скучно не будет

На Новорижском шоссе, у подмосковной деревни Федюково, стоит поклонный крест. Мимо каждый день проносятся машины, и редкий водитель знает, что вот здесь, в ноябре сорок первого, горстка кубанских казаков остановила немецкие танки и не отступила. О панфиловцах, что стояли до конца неподалёку, слышал весь мир. А об этих почти никто. Девятнадцатого ноября, на рассвете, стоял трескучий мороз: зима в сорок первом ударила рано и сковала землю в железо. Тридцать семь кубанцев из 4-го эскадрона 37-го Армавирского полка зарылись в мелкие снежные лунки, на большее не достало ни сил, вымотанных бесконечными переходами, ни лопат. Бойцы эти служили в конной группе Доватора, которой до гвардейского звания оставались считаные дни. Старшим над горсткой остался двадцатитрёхлетний младший политрук Михаил Ильенко: незадолго до того в бою не стало командира эскадрона, и заменить его было некем. Тут, читатель, стоит задержаться чуть подробнее. Перед самым боем казаки сделали то, что для кавалериста сродни

Осенью сорок четвёртого, когда до победы было ещё далеко, за обедом у президента Рузвельта зашёл разговор о судьбе побеждённой Германии. Хозяин Белого дома, если верить записям, не церемонился: с немцами, мол, надо обойтись так, чтобы они впредь и думать забыли о новых войнах. А рядом сидел министр финансов Генри Моргентау, у которого уже был готов план, как это самое устроить на деле. План этот, читатель, стоит того, чтобы я о нём рассказал поподробнее. Назывался он скромно, «Программа для Германии после капитуляции», а сводился вот к чему. Германию надо было не просто разоружить. Следовало навсегда лишить её самой способности снова взяться за оружие. Для этого предлагалось взорвать и затопить её заводы и шахты, вывезти всё мало-мальски ценное оборудование, а саму страну, вчерашнюю кузницу Европы, обратить в мирную аграрную провинцию, в край пастбищ да картофельных полей. Черновик этой бумаги, к слову, готовил чиновник по фамилии Гарри Уайт, который много позже окажется советским аген

Первого мая 1945 года к русским явился необычный парламентёр - начальник немецкого Генштаба сухопутных войск генерал Кребс с вестью о том, что Гитлера больше нет, и просьбой о перемирии. Одним из тех, кто говорил с ним от лица победителей и требовал лишь безоговорочной капитуляции, был немолодой советский генерал. Звали его Василий Соколовский, и за плечами у него лежала долгая, очень негладкая чреда побед и поражений. На командный пункт чуйковской армии Соколовский приехал с коротким приказом Сталина: никаких переговоров, кроме как о полной и безоговорочной капитуляции. — Фюрера больше нет. Нам нужно перемирие, время, — юлил Кребс, ссылаясь на то, что без нового правительства Дёница вопрос не решить. Соколовский в ответ лишь качнул головой. — Других разговоров не будет. Складывайте оружие. А меня в этой сцене занимает другое. Как вчерашний сельский учитель вообще оказался у последней черты той страшной войны, в самом логове поверженного врага? И почему дорога его к этому дню вышла так

Итак, БАМ. Четыре с лишним тысячи километров стального пути сквозь вечную мерзлоту, сквозь горные хребты, сквозь гиблые места, куда нормальный человек по доброй воле не сунется… Самая дорогая стройка за всю историю Советского Союза и, пожалуй, самая оболганная. Вот об этом и потолкуем – о том, как над великой магистралью три десятка лет зубоскалили записные умники, и о том, кому из них теперь совсем не до смеха. Тезис мой прост, и выскажу я его сразу. Дорога, которую целая орава перестроечных публицистов объявила «ямой для народных денег», на самом деле оказалась хребтом всей нынешней российской экономики. По моему глубокому убеждению, стратеги «застойной» поры, над которыми принято потешаться, видели на полвека вперёд. А вот их бойкие критики не видели дальше собственного носа. Начнём, как водится, с мифа. Сразу после рождения проект окрестили красиво: «стройка века», «дорога в будущее». Гремело это со всех экранов целое десятилетие. А потом грянула перестройка и те же самые газеты, м

Поклонников красного маршала Тухачевского, гениального и безвинно загубленного, попрошу запастись терпением. Сейчас речь пойдёт о странице его биографии, которую поклонники читать не любят. О том, как будущий «маршал победы» получил под начало целую армию, а это десятки тысяч штыков, с пушками, броневиками и аэропланами, и бросил всю эту силищу не на Деникина, не на поляков, а на тамбовского мужика. На безоружную, по большому счёту, деревню. И о приказе за номером ноль-сто шестнадцать, под которым стоит его собственная подпись. О приказе насчёт ядовитых газов. А теперь главное. То, что в учебниках стыдливо звалось «антоновщиной» да «бандой Антонова», на самом деле было крестьянской войной. Самой настоящей. Последней в русской истории в одном ряду с Болотниковым, Разиным и Пугачёвым. Поднялась не шайка. Поднялась губерния… Принято считать, будто всему виною злая воля одного патологического головореза по фамилии Антонов. Картинка удобная: жил-был злодей, сколотил банду, банду разгромили.

Победителей не судят, гласит присказка. А вот победы пересудить заново порой очень даже стоит. Особенно когда вокруг скромного, в общем-то, боевого эпизода за три века наворочено столько легенд, что под ними уже и не разглядеть, что там случилось на самом деле. Гангут — из таких. Начнём с того, ради чего сия виктория вообще понадобилась. Год у государя выдался так себе. Точнее, не этот год, а предыдущий, 1711-й, когда герр Питер с сорокатысячной армией влез на Прут и угодил в окружение. Сто двадцать тысяч турок, семьдесят тысяч крымской конницы, степь, жара, ни хлеба, ни воды. По воспоминаниям современников, сам Пётр Алексеевич был на грани отчаяния. Откупились. Отдали османам Азов, срыли Таганрог, а заодно лишились всего южного, азовского флота — его пришлось ликвидировать: корабли, что строили с таким тщанием, частью продали туркам, частью свели на нет, потому как через проливы их не пустили. Вот вам и «обе руки». Одну, считай, оттяпали! После этакого конфуза морская виктория была н

8 сентября 1581 года, на рассвете, на двух псковских башнях – Покровской да Свиной – взвились королевские хоругви. В стене зиял пролом такой, что въезжай хоть на конях, и в него уже втекала, захлёбываясь криком, наёмная пехота. Стефан Баторий в шатре своём не сомневался: всё кончено, город взят. И жестоко ошибся. Ибо навстречу прорвавшимся, обливаясь кровью из-под рассечённого железа, шёл большой воевода – князь Иван Петрович Шуйский. С образом Богородицы в руках. И с теми из защитников, кто ещё держался на ногах. Чем кончился тот день, расскажу чуть позже. А пока зададимся вопросом, вынесенным в заголовок. Почему, собственно, Баторий не взял Псков? Принято считать, что Ливонская война – это сплошное русское поражение, а Псков устоял едва ли не чудом, по одной горячей молитве. Доля правды тут есть. Но только доля… На самом деле город спасло не одно небо, а вещи вполне земные: толстые стены, упрямство горожан и твёрдая рука одного человека. Вот о нём, об этом человеке, и пойдёт у нас ре

Давненько, ещё в перестроечном чаду, довелось мне крепко повздорить с одним пламенным обличителем, из тех, что митинговали тогда на каждом углу. Он брызгал слюной и кричал про «застой»: про серость, про духоту, про пустые прилавки. Я возразил негромко: а ведь восемнадцать лет подряд человека не хватали без вины, не срывали с места целыми составами, не доводили до сумы целые губернии. Восемнадцать лет люди ели досыта, спали спокойно и не дрожали за завтрашний день. Обличитель осёкся, но тут же завопил, что я, дескать, защищаю «совок». Сдаётся мне, он так и не понял, о чём шла речь. А речь шла о редчайшей в нашей истории вещи - о покое. Само словечко «застой» — изделие позднее и, прямо скажем, лукавое. Придумали его задним числом. В феврале 1986 года, уже над остывшим креслом Леонида Ильича Брежнева, новый генеральный секретарь Михаил Сергеевич Горбачёв с трибуны XXVII съезда обронил про «застойные явления». Фраза пошла гулять по газетам, а там и приклеилась к целой эпохе намертво. Заме

Сдаётся мне, самое лживое словосочетание во всей советской истории — «несчастный случай». Под этой обтекаемой формулой упрятано столько вполне рукотворных развязок, что иной раз оторопь берёт. Падали из окон, тонули, угорали на дачах, попадали под машины и всё, как на подбор, случайно. Михоэлсовский грузовик из этого же ряда. Историю эту я предлагаю разобрать по косточкам, благо документов, рассекреченных после 1953 года, накопилось предостаточно. И говорят они вещи прелюбопытные… Принято считать, что народный артист СССР Соломон Михоэлс ушёл из жизни глупо и случайно: ночью, в чужом городе, под колёсами грузовика. Версию сочинили аккуратно, обставили судебно-медицинской экспертизой, подали публике через газеты и десятилетиями повторяли в справочниках. На самом деле никакой случайности не было. Был приказ. Личный, сталинский. Но прежде два слова о том, кого именно раздавили на минской окраине. Соломон Михайлович Вовси (такова настоящая фамилия) родился в 1890 году в Двинске, в патриарх

Чего только не случалось в первые, мутные годы советской власти. Но чтобы в грозную ВЧК, на борьбу с буржуями, пролез настоящий князь, приятель Распутина и прожжённый аферист с дореволюционным стажем, такое, признаюсь, заставило даже меня перечитать страницу дважды. А звался этот господин Михаилом Андрониковым и был, читатель, фигурой пренеприятной, но по-своему примечательной. Родился в Тифлисе, в княжеской семье, носил громкий грузинский титул (по-настоящему фамилия его звучала как Андроникашвили), а состояния за душой не нажил. Жил он тем, что втирался в доверие к сильным мира сего да сводил за мзду нужных людей, а при случае и клянчил, и обещал. За это и приклеилось к нему в петербургском свете обидное, но меткое прозвище — Побирушка. Числился он то по Министерству внутренних дел, то чиновником особых поручений при обер-прокуроре Синода, да только должности эти были так, для виду. Настоящим его ремеслом была интрига. Дельцом он был, надо отдать должное, виртуозным. Подходил он, бы