Рассказы | Мария Лесса

Валентина Петровна пришла с тортом, и уже по этому я поняла, что разговор будет про деньги. Она поставила коробку на стол — прямо на мою рабочую папку, ту, с завязками, где лежали копии договоров, которые я забрала домой доделать. Картон под коробкой прогнулся. Я вытащила папку, отряхнула угол и положила её на подоконник. — Настюш, чай будет? — сказала свекровь, снимая пальто и вешая его на спинку моего стула, хотя вешалка была в двух шагах. — Будет. Дима вышел из комнаты в носках, обнял мать, забрал у неё сумку. Он всегда так делал, когда она приходила: два движения, и он уже на её стороне комнаты. Я поставила чайник. За спиной звякнула крышка коробки. — Я «Прагу» взяла. Ты же любишь. Я «Прагу» не люблю. Я говорила это раз пять за восемь лет. Но каждый раз кивала, потому что спорить про торт — глупо, а про остальное всё равно не выйдет. Мы сели. Валентина Петровна отрезала себе кусок, положила Диме, потом посмотрела на меня поверх чашки. — Бабушкины-то деньги где лежат? Я держала нож.

Ценники я печатала до половины восьмого. Не потому что не успевала — потому что в шесть у нас в отделе выключают верхний свет, остаётся только настольная лампа, и в такой тишине хорошо думается о шрифтах. Телефон завибрировал на стопке распечаток и поехал вбок. — Тома, ты где? — отец не здоровался никогда, считал это лишним звеном. — На работе. — В восьмом часу? Ну ты даёшь. Слушай, тут такое дело. Костя машину смотрит, «Солярис», шестнадцатого года, отдают за девятьсот. Хорошая, мы с ним ездили смотрели, движок сухой. Я отложила маркер. — И? — Что «и»? У него двести есть. Мы с матерью двести добавим. Пятьсот с тебя. Я слышала, как у него на фоне работает телевизор — какой-то футбол, комментатор частил. Отец никогда не выключал телевизор во время звонков. — Пап, у меня нет пятисот. — Как это нет. Ты одна живёшь, тратиться не на кого. Сколько ты там получаешь? — Дело не в том, сколько я получаю. — Значит, есть, — сказал он спокойно. — Тома, не начинай. Парню на работу ездить. Он в Зареч

Мирону было четыре месяца, и он спал у меня на плече, когда Тамара Витальевна сказала это при всех. Стол был накрыт в её комнате, потому что кухня маленькая, а гостей одиннадцать человек: две её сестры, соседка Люба с мужем, крестница Оля, брат Дениса с женой, ещё кто-то из подъезда, кого я видела второй раз в жизни. Крестины откладывали три раза — то у меня смена, то Мирон болел, то батюшка уехал. В итоге собрались в субботу, и я с семи утра варила холодец, потому что Тамара Витальевна сказала, что покупной — это не еда. Я держала сына левой рукой, а правой пыталась положить себе салат. Он спал, дышал мне в шею, и я боялась пошевелиться сильнее, чем нужно. — Алиночка, ты садись уже, — сказала Люба. — Отдай ребёнка кому-нибудь. — Он на руках лучше спит. Тамара Витальевна поставила бокал. Не резко. Она вообще ничего не делает резко. — На руках он лучше спит, конечно. А глаза у него чьи? За столом ещё смеялись над чем-то предыдущим. Я не сразу поняла, что вопрос ко мне. — В смысле? — В п

Я как раз резала пирог, когда Костя сказал это про меня в третьем лице. Нож у меня хороший, тяжёлый, я им сорок лет колбасу в магазине резала, а дома — пироги. Пирог был с капустой, вчерашний, я с утра его подогрела в духовке, чтобы низ снова стал хрустким. Их было семеро за моим столом. Костя, племянник, сын покойного брата. Его жена Алла с телефоном экраном вниз. Моя двоюродная сестра Нина с мужем. Их дочка. Соседка Валентина, которую они зачем-то позвали, будто без неё семейный совет не считается. И моя Оля. Оля сидела ближе всех ко мне, у окна. — Тётка совсем сдала, пора решать за неё, — сказал Костя и постучал костяшкой по столу, будто печать поставил. — Пока она сама себе беды не наделала. Я стояла с ножом над пирогом. Первый кусок уже был отрезан, лежал на лопатке, и с него медленно сползала капуста. — Костя, я тут, — сказала я. — Ну а я про кого, теть Тань. Я как раз про то и говорю. — Он подвинул ко мне тарелку, чтобы я положила. — Ты в четверг магазин закрыла в шесть. — В шес

Я домывала голову Лидии Петровне, когда в парикмахерскую вошёл мой брат. Вода шумела, Лидия Петровна лежала с закрытыми глазами и рассказывала про свою внучку, которая поступила на бюджет. Я держала её затылок ладонью и слушала вполуха. Дверь хлопнула так, что зазвенели зажимы в стакане. — Свет, — сказал Игорь. — Выйди на минуту. — Я с клиентом. — Это важнее. Лидия Петровна открыла глаза. Я перекрыла воду, отжала ей волосы и обернула полотенцем. — Полежите, я быстро. Игорь стоял у зеркала и держал в руке файл с бумагой. Он был в куртке, которую я видела в прошлый его приезд, — синяя, с блестящей молнией. За ним у двери переминалась Надя, его жена, и смотрела на пол, на плитку, где всегда лежит состриженное. — Дом переписан, — сказал Игорь и качнул файлом. — На меня. Так что собирайся. Я вытерла руки о полотенце. Полотенце было мокрое, руки от этого не высохли. — Что значит переписан. — То и значит. Мать в марте оформила дарственную. Вот. — Он вытянул бумагу из файла наполовину и тут же

Жестянка из-под монпансье стояла на клеёнке между чашками, и мать перебирала в ней пуговицы, будто пришла не делить квартиру, а искать пару к халату. — Ань, ты подпиши сейчас, а потом уже разберёмся, — сказал Костя и подвинул ко мне бумагу, придержав её пальцем, чтобы не съехала со стола. Я держала в руках чашку с отбитой ручкой. Отцовскую. Он из неё пил чай двадцать лет, а последние полгода — воду с ложечки, потому что уже не мог сам. — Что разберёмся? — Ну как что. Квартиру продадим, деньги пополам. Всё честно. Просто, чтобы нотариус два раза не гонял, оформим на меня, я быстрее сделаю. У тебя же работа, ты до шести. — У тебя тоже работа. — У меня свободный график, Ань. Свободный график означал, что Костя третий год возил щебень на чужой «газели» и половину дней сидел дома, потому что «клиент не позвонил». Мать за него платила коммуналку, а я делала вид, что не знаю. Я посмотрела на мать. Она вытряхнула пуговицы на клеёнку, разровняла их ладонью и стала складывать в стопки по цвету.

Ключи от квартиры на Кленовой я держала в руке, когда позвонила Соколова. — Марина Андреевна, вы только не обижайтесь. Я стояла в подъезде, на площадке между вторым и третьим, и уже вставила ключ в замок. Показ был назначен на четыре, до четырёх оставалось двенадцать минут, и я приехала раньше, чтобы открыть окна: в квартире после ремонта до сих пор стояла химия. — Я не обижаюсь. Что случилось? — Мы, наверное, с вашей сестрой поработаем. Я вынула ключ из замка. Он вышел не сразу, зацепился бородкой, и я дёрнула сильнее, чем надо. — С Леной? — Да. Она сказала, у неё покупатель уже готовый. С деньгами. Что она нас за две недели закроет. За две недели. Соколовы продавали трёшку с двумя несовершеннолетними долями и материнским капиталом внутри. Я вела их четвёртый месяц и знала про эту квартиру больше, чем сами Соколовы: где у них не переоформлена перепланировка в санузле, почему опека тянет с разрешением, какой у них конфликт со вторым собственником — братом мужа, который прописан и не вы

Сестра позвонила в четверг, в тихий час, когда двадцать два человека наконец легли и в спальне стало слышно, как гудит холодильник за стенкой. Я вышла в раздевалку, встала между шкафчиками и взяла трубку. — Оль, ты сидишь? — сказала Лена. — Мы решили. Мама переезжает к тебе, а квартиру сдаём. Костику на ипотеку не хватает, надо дособрать. Я держала в руке чужую варежку. Одну. Вторую утром искали всей группой и не нашли. — Куда переезжает? — спросила я. — Она и так у себя живёт. Я у неё живу. — Ну вот и хорошо, вы вместе, — Лена говорила быстро, как будто читала с бумажки, которую уже кому-то показывала. — Только мамина комната освободится, туда квартиранты. А вы обе в твоей. — В моей одиннадцать метров. — Оль, ну ты же не с семьёй, — сказала она. — Тебе-то что, ты одна. За дверью кто-то из мальчиков сполз с кровати и пошлёпал босиком. Я слышала эти шаги, знала, что это Тимоша, что он сейчас дойдёт до горшка и вернётся, и всё равно стояла и смотрела на варежку. — Я перезвоню, — сказала

Свекровь пришла в половине двенадцатого, хотя договаривались на час. Я стояла в прихожей в халате, с мокрой головой, и держала в руке пакет с мусором, который так и не успела вынести. — Открывай, Галь, у меня руки заняты. У неё в руках была кастрюля, завёрнутая в старое вафельное полотенце. Свою еду Нина Петровна возила к нам каждое воскресенье, будто в моей квартире не было плиты. Я поставила пакет, отступила. Она прошла мимо меня на кухню, не разуваясь, и сразу открыла верхний шкаф — тот, где у меня стояли банки с крупой. — Ты опять переставила. Я же тебе говорила, кастрюли должны стоять внизу, а не там, где ты их прячешь. — Мне так удобнее. — Тебе удобнее. — Она вытащила мою сковороду, посмотрела на дно и поставила обратно с лёгким стуком. — Гарь не отмываешь. Из комнаты вышел Костя, босиком, в футболке. Он поцеловал мать в щёку, взял у неё кастрюлю и поставил на плиту. — Мам, ты рано. — Я вовремя. Это вы поздно встаёте. Я ушла в ванную досушивать голову. Фен гудел, и сквозь него бы

Он взялся за спинку двумя руками и дёрнул. Я не успела ни встать, ни упереться — просто поехала вбок вместе со стулом, зацепилась локтем за угол стола, и вилка со звоном упала на пол. Я устояла на ногах, схватившись за скатерть. Скатерть поехала за мной, и графин с морсом качнулся, но не упал. — Знай своё место, — сказал Валера и поставил стул к стене. — Мать в ногах сидит, а ты в середине расселась. За столом было девять человек. Его мать Тамара Ильинична, его сестра Люда с мужем, двое их детей, сосед Пал Палыч с женой и племянник Валеры, студент. Все они ели мой сыр. Я стояла у края стола с чужой салфеткой в руке. Я даже не заметила, когда её взяла. — Валер, — сказала Люда и посмотрела в тарелку. Больше никто ничего не сказал. Тамара Ильинична отодвинула тарелку на сантиметр и поправила её обратно. — Ничего страшного, — сказала она. — Аня же не обиделась. Аня у нас понимающая. Я посмотрела на мужа. Он уже сел на моё место, взял вилку — не мою, упавшую, а чистую из середины стола — и