ОГОНЁК ДУШИ

Александр Райн Гриша и Миша были цыганами. И пусть морды у них были рязанские, фамилии эстонские, а номера на машинах белорусские, эти два афериста были настоящими цыганами. ― Добрый день! Отделочники! ― стучали они в каждую дверь недавно сданной новостройки. Схема была допотопная и неизящная. Но практичная, как советская мясорубка. Мошенники представлялись работниками какого-то «ООО», показывали инструмент, ходили с линейкой и угольником по квартире и, трогая стены, томно вздыхали, называя строителей эмигрантами с плохим сексуальным прошлым. Языки у ребят были подвешены как надо, на каждый вопрос «клиента» у них имелось два встречных. Они умели надавить на нужные точки и напугать неподкованных граждан страшными терминами и последствиями. Работали четко и быстро, ни разу не надев на руки перчатки, пока однажды им не повстречалась Тамара. ― Добрый день! Отделочники! ― крикнул Гриша в приоткрытую дверь. ― О! Родные мои! А я только хотела идти в интернет, ловить вас там, а вы сами явились. Как говорится, на ловца и зверь бежит! Хы-хы-хы-хы, ― раздалось откуда-то из глубины квартиры. В этом смехе было что-то зловещее, не предвещающее ничего хорошего ― как, скажем, в просьбе «сохранять спокойствие». Но Гриша и Миша не умели читать знаки, они были рады тому, что наткнулись на женщину, да еще и в трешке. ― Входите, не стесняйтесь! Мужчины зашли внутрь и прикрыли за собой дверь. Сработала какая-то система безопасности, и разом щелкнуло несколько замков. На двери не было рычажков, только отверстия под ключ, открыть замки могла лишь хозяйка. На полу стояла обувь. Сорок четвертый размер женских ботинок может сказать о многом, например, о том, что в жизни она добивается всего точно не через постель. ― Не нравится мне все это, ― прошептал Миша (размер ступни тридцать девять). ― Что не нравится? ― появилась в дверях Тамара. Слух у нее был как у кита, да и сама Тамара была примерно в тех же пропорциях. На поясе у женщины болталось два метательных молота. ― Подрозетники нам не нравятся, ― сумел справиться с дрожащим голосом Гриша. ― Понимаете, вам тут и тут розетки не нужны, гораздо лучше будет сделать новую электрическую разводку, а не ту, что предлагает застройщик. ― Отлично! Приступайте, я пока чайник поставлю! ― Се-се-сейчас? ― А чего тянуть? Разве вы здесь не за этим? ― Тамара вопросительно подняла бровь, и показалось, что вся комната завернулась в знак вопроса. ― Но у нас с собой нет даже инструмента, ― аргумент был железобетонный. ― Так у меня есть, ― Тамара тут же достала откуда-то из-за спины перфоратор. ― А стремянка? Без нее никак! ― выкрикнул из-за спины друга Миша. ― Вот тебе стремянка, ― достала другой рукой Тамара двухметровую лесенку. Парни хотели сказать что-то еще, но когда Тамара достала штроборез, их аргументы рассыпались, как порванный мешок шпаклевки. Спорить было бессмысленно, а бежать некуда. Ударили первые буры, в воздух поднялась ядовитая пыль. Аферисты впервые в жизни надели перчатки. ― Нам нужно валить! ― кричал Миша на ухо Грише, когда тот штробил стену: только так они могли общаться, чтобы Тамара их не слышала. ― Сначала нужно отбить наши мучения. Смени меня, я пока попробую развести ее на материал. Они поменялись, и Гриша, причесав седые от штукатурки волосы, подошел к Тамаре. ― В ванной и на кухне предлагаю положить кафель! ― Прекрасно! ― У нас хорошая скидка, ку́пите на тридцать процентов дешевле рынка! ― гордо заявил мужчина, доставая каталог. ― Не нужно, ― махнула рукой хозяйка. ― У меня дядя был хозяином плиточной фабрики, оставил мне в наследство сорок тонн ― всех размеров и цветов. В дальней комнате тонна уже лежит, нужно только перетаскать. Челюсть Гриши не успела упасть ― под нее подставили еще одну стремянку. — Вижу, ты без дела стоишь, пока твой друг стену режет. Давай пока потолок в зале замерим, хочу его зеркальным сделать. ― Зачем? ― поморщился Гриша, представляя всякое. ― Чтобы краситься, лежа на кровати, глупый. Гриша встал на стремянку, Тамара же просто разогнула руку и подняла ее кверху. После замера Гриша предложил сделать заказ зеркальных панелей через их фирму. На что Тамара ответила, что зеркала в качестве компенсации за моральный ущерб ей должен один модный магазин одежды. Дело в том, что там не было примерочных кабинок для женщин ее комплекции. Магазин посмеялся над ее просьбой и предложил подать в суд. Тамара же решила утрясти вопрос полюбовно и привела за покупками всю сборную по метанию молота, а заодно и пауэрлифтингу. Примерочная нашлась в момент, а директор пообещал Тамаре личный бонус, если ее подруги будут отныне покупать одежду из его магазина исключительно онлайн. Когда со штроблением было покончено, Тамара настояла на том, что нужно установить роутер и повесить гардину и телевизор. А пока предложила выпить чаю. Отказываться от гостеприимства было страшно. Миша схватил чашку дрожащими от работы с перфоратором руками. Чай был вкусный, приятно обжигал лицо, шею и горло. Гриша тем временем вышел на балкон, хотел попробовать заработать на остеклении. ― А ты кто? ― увидел он в углу забитого мужичка с пакетом; в глазах его жил ужас. ― В-в-валера, ― промычал человек. ― Прошу вас, вызовите полицию! Я сознаюсь, во всем сознаюсь! ― В чем? ― удивился Гриша, оглядывая город с десятого этажа. ― Я продаю фальшивые фильтры для воды. Пришел сюда, сказал, что вода из моих фильтров лечит все болезни. Хозяйка настояла на том, что не выпустит меня, пока вода не вылечит ее плоскостопие. Она сказала, что я гость в ее доме и спать могу с ней на одном матрасе. Я чуть не лишился ноги во сне, когда она перевернулась. А через два дня плоскостопие так и не вылечилось. Поэтому я вынужден скрываться. Гриша наконец-то понял, что его подельник был прав и нужно валить. ― Стойте! Вы же позвоните в полицию?! ― Ага, делать мне больше нечего. Когда Гриша вернулся в комнату, его друг уже был готов вешать карниз для шторы. Тамара стояла рядом и колола орехи одним из молотов. Удар — и от ореха остается только пыль. ― Вешаем и валим, ― прошептал Гриша на частоте дельфинов. ― Она сказала, что если будет неровно, то она возьмет меня в спортзал и будет тренировать, а я с детства нетренируемый, даже бегать не умею. ― Не боись, уровень приложим — и все будет нормально. Возьмем за работу и уйдем. Миша держал перфоратор, Гриша держал уровень, Тамара держала замах. Решалась судьба мошенников. Дело в том, что Гриша понятия не имел, как пользоваться прибором, и надеялся, что все решится само собой. Пузырек бегал туда-сюда, как глаза Миши — от молота к голове друга. Наконец-то мужчина остановился и скомандовал: ― Сверли! Миша зажмурился, издал печальный стон и просверлил дырку к соседям. ― Ты чего наделал? Другую стену сверлить надо было, ― засмеялась Тамара так, что с потолка посыпалось. ― А почему вы смеетесь? ― удивились аферисты. ― Там за стеной живет мой тренер, Любовь Григорьевна. О, кажется, это она стучится. И правда, в стену стучались будто бы тараном. Через минуту появилось то, что называлось Любовью Григорьевной. Это была примерно такая же Тамара, только в квадрате. ― Тамар, а чего ты мне стену просверлила? У меня там лепнина авторская была. ― А это не я, Любовь Григорьевна. Это мои отделочники. Они просто слегка переработали. Ну ничего, сейчас я их спать уложу, а завтра, как у меня закончат, я ребят к вам отошлю для устранения ущерба. Они профессионалы, не переживайте, все вам восстановят. ― Я надеюсь, ― прожевала Любовь Григорьевна и похрустела костяшками пальцев: от этих звуков у Миши случилось три микроинфаркта. ― Ну что, господа, ложимся спать? ― Тамара достала из шкафа водный матрас и начала надувать его губами. Через пять минут у Валеры появились новые соседи по несчастью, а на следующий день к Тамаре позвонили в дверь. Голос из коридора предлагал ей поставить специальные газовые счетчики. Александр Райн #АлександрРайнОгонëкДуши

Спокойной ночи, огоньковцы.

Пришёл в Храм бомж Людмила Колбасова Вечерня подходила к концу. Будний день первого летнего дня. В храме на службе всего три старушки, а ещё Варвара – уборщица, да я – свечница. Тихо, лишь под лёгкий перезвон цепей кадильницы бормочет священник псалом, да приятным ароматом стелется, сгорая ладан – благоуханная жертва Богу. Вдруг тяжёлая входная дверь скрипнула, и в притворе появился бомж. Высокий, на вид крепкий, одежонка грязная заношенная, длинные кудрявые волосы с проседью непромытые, как и окладистая густая борода. Неловко перекрестился и остановился, настороженно оглядываясь вокруг. Варвара зыркнула, недовольно хмыкнула: «Принесла нелёгкая, провоняет весь храм». Бомж так и простоял до конца службы. А как бабушки разошлись, и батюшка уехал, несмело подошёл ко мне: «У вас поесть не найдётся?» Глаза большие, красивые, но мутные какие-то, взгляд блуждающий. «Ишь, шарит глазищами-то, точно что-нибудь сопрёт», – Варвара встала рядом – охраняет. Еда в храме была. Разного хлеба люди много приносят на помин. Дала ему чёрного кирпич, да белого батон, сахару и чаю. Бомж как-то неловко, стесняясь, кивнул в знак благодарности и вышел. – Не перекрестился даже, – вытирая за ним пол, проворчала уборщица, – разнюхивать приходил. – Варвара, тебе батюшка епитимью на сколько поклонов наложил прошлый раз? – из алтаря вышел Павел Иванович. – Язык твой думает быстрее, чем голова, да всё вкривь и вкось. Варя губы поджала, незаметно перекрестилась и уже молча продолжала уборку. Мы посмеялись да разошлись по домам. А бомж стал приходить к нам каждый день перед окончанием вечерней службы. – Ходит, побирается, пошёл бы да заработал, – Варвара опять недовольна и вновь думает языком, – а глазищами-то так и шарит, так и шарит. – Варвара, – не выдержала я, – уймись. В воскресный день верующих в храме много, стол пожертвований ломится от продуктов, и я заготовила большой пакет для нашего бомжа, а также положила в него старые мужнины вещи. Вечером отдала ему и увидела, как он улыбается. Улыбка вымученная, но светлая, только вот глаза – непонятные они какие-то. Вроде смотрит, да не видит. – Мне бы умыться, можно? – спросил нерешительно, уверенный в отказе, а я ему разрешила и полотенце дала. У нас рядом с баком со святой водой при входе умывальник был. – А он ничего, – Павел Иванович уже собирался домой, – прямо жених Варваре. Хочешь ведь замуж? – Типун тебе на язык, – Варвара замахнулась тряпкой, – бомжа в женихи! Накаркаешь ещё. И как только твой язык повернулся! Уж от тебя я такого не ожидала, Павел Иванович! Погрустнела, тягостно вздохнула: «А замуж хочу. Страсть как хочу… За такого бы, как ты, пошла не глядя, да такие все разобраны. А бомжи – тьфу ты, это же надо так жизнь профукать, чтобы на улице остаться». – От сумы и тюрьмы, как известно, – начал было говорить алтарник, но Варвара, обиженно поджав губы, ушла, не попрощавшись. Она давно вдовая была. В её семье мужчины не задерживались. Четыре дочери – и ни одного зятя. Пять внучек – и ни одного внука. Варвара хоть и языкатая, но незлобивая и даже добрая, жалостливая. И поможет, и выручит. Всю семью на себе тащит. Мечтала она о муже, чтоб разделил с ней семейные тяготы. Да и тепла хотелось: «Села бы на диванчик, обняла, голову ему на грудь положила и дышала мужским запахом. Ведь и не помню уже, как настоящий мужик пахнет. Да не судьба, видать». Горестно вздыхала… На работу я приходила к шести утра. Нравилось мне ранним летним утром пройтись по тихим улочкам города. Людей мало, зато тишь да покой, лишь пташки вольные ликуют. И к этому времени стал бомж подходить. Умоется, полотенце аккуратно повесит и заходит в храм. Пятачок протянет просфору купить. А я ему больше дам. Поблагодарит кивком, съест, запьёт святой водицей и стоит всю службу в притворе. Крестится невпопад, неумело. И как-то остановил он нашего настоятеля – отца Владимира. Присели они на скамейку и долго-долго говорили. Батюшка, добрейшая душа, всё кивал да покачивал головой, по плечу горемыку поглаживал и что-то записывал в свой блокнот. – Не обижайте его, – сказал нам отец Владимир на следующий день, назидательно посмотрев на Варвару, – человек такой судьбы… упаси, Господи. А ещё батюшка добавил, что Иван, так звали бомжа, почти слепой. Вот откуда этот затуманенный взгляд. Я уж говорила, что Варвара жалостливая была и, услышав про тяжёлую судьбу, сразу прикусила свой неуёмный язычок. А бомж стал смелее в церковь заходить. Всё старался Варваре помочь. А та и рада-радёшенька. Самой-то седьмой десяток пошёл. Дома огороды да скотина. А как ещё вытянуть такую огромную семью? Да в самом храме работы невпроворот. Тем более в другом приделе ремонт шёл, одних полов после рабочих километры намывала. Не говоря уж о цветниках во дворе. И со свойственной ей энергичностью стала она руководить Иваном, как взаправдашний прораб. Он ей и цветы поливал, и полы мыл, и даже дома что-то делал. Руки-то у него были золотые, глаза вот только почти не видели… Добрый наш батюшка, не умеющий пройти мимо чужой беды, помог сделать Ивану паспорт, оформить пенсию и пройти врачебно-трудовую экспертизу. Даже выбил для него комнатёнку в общежитии. А Иван продолжал ходить к нам и всё меньше походил на бомжа. Отец Владимир благоволил Ивану, часто беседовал с ним, прогуливаясь по церковному дворику. И Варвара пыталась разговорить его, да он всё отмалчивался. Посмотрит на неё с интересом и улыбается. «Слова не скажет, – серчала, – всё молчкма, да молчкма». Павел Иванович передразнивал: «Эх, ты, «молчкма» – молча! Зато тебя слушает, не перебивает». – Готовь Варвара всё для крестин, – наказал однажды отец Владимир после Литургии. – Так, батюшка, никто не записывался и не платил. Одного взгляда священника было достаточно, чтобы замолчать. Но Варвара всё-таки спросила: «А младенчика или взрослого?» Крестили взрослого. В храм вошёл высокий представительный пожилой мужчина. Короткая стрижка, чисто выбритое лицо и большие очки с толстыми стёклами. Приличный костюм. Подошёл ко мне оплатить крестины. Я глянула и обомлела! Это был наш бомж Иван. Только на бездомного-то он не походил вовсе. Из крестильной вышла Варвара, увидев, оторопела и, узнав, так сильно покраснела, что её руки потянулись к щекам охладить их. – Ну что, Варвара? Я же тебе давно сказал, что жених пришёл, а ты плевалась на меня, – улыбнулся наш алтарник Павел Иванович. Она в ответ засмущалась и, улыбнувшись, убежала прихорашиваться. Долго, полным чином, крестил батюшка Ивана, ещё дольше исповедовал. На следующий день Варвара пришла нарядная, в новом платке, а под ним с новой причёской. Знала, что Иван причащаться будет… А по осени они расписались и повенчались. – Свет ты очей моих, Павел Иванович, так хорошо мне мужа напророчил, – долго благодарила Варвара. Мы смеялись при этом, а она, смахивая слезу, начинала причитать: «Какая судьба у моего Ванечки трудная! Если бы кто знал!» И при всей своей неумолчной болтливости никому ничего не рассказывала. Как вышла замуж, вообще стала меньше говорить. Павел Иванович радовался: «Повезло нам, что Варвара замужем, теперь от её колючего языка только мужу достаётся». А я подумала, как часто мы грешим языком в осуждение даже совсем незнакомых людей. И знакомых. А что мы можем знать? И если даже знаем, мы же не прочувствовали, не прожили его жизнь. Так как же мы можем судить? И кто нам дал на это право? Вот как-то пришёл к нам в храм бомж… 31.03.2019 © Copyright: Людмила Колбасова, 2019 Свидетельство о публикации №219033102083 #огонëк_души Иллюстрация из открытых источников Яндекс

Сайт психологов b17.ru Канал в Дзене Психическая травма. Что скрывает наше бессознательное?

А я-то думал, Вы счастливая, Когда одна на склоне дня Вы шли такая горделивая И не взглянули на меня. А я-то думал, Вы счастливая. Я думал, Вы счастливей всех, Когда смотрел в глаза игривые, Когда веселый слышал смех. Глаза то нежные, то строгие, Но в них тревога, в них беда. Наверно, Вас любили многие. Вы не любили никогда. На Вас глядят глаза влюбленные. Им не понять издалека, Что в Вас тоска неутоленная, Святая женская тоска. И мысль одна неодолимая Вам не дает ни спать, ни жить: Что это мало — быть любимою, Что надо любящею быть. Святая, гордая, красивая… Я слышу ваш веселый смех. А я-то думал Вы счастливая, Я думал, Вы счастливей всех. Пётр Градов

Я снова в откровенье босиком... По битым стеклам слов неосторожных. Мне этот путь сквозь столько лет пешком, Как сто рубцов невидимых подкожных... Как этот взгляд – глубокий изумруд, Что разрезал алмазом своды правил, Мне обещал... (но ведь глаза не лгут), И, кажется, быть искренней заставил. И голос тот, что током и насквозь Кромсал так беззастенчиво на части... Потом вбивал на сердце острый гвоздь Нечаянной любви и даже страсти... Как те стихи – безумие в крови, Что сами вытекали из-под раны, Кричали в безнадежности: "Живи!" И рвали неизвестности туманы. Как этот путь был сложен для меня... Но как упрямо шла.... Слепая вера Мне не давала продыху ни дня, С издевкой отнимала ночь химера. И вот сейчас усталость забрела, И ноги вместе с сердцем пожалела. Босая, без иллюзий и гола... И поняла: всё зря, я не успела. © Copyright: Алёна Александрова 8, 2021 г. #БрингБайЗеВиндОгонëкДуши Регенерировала иллюстрацию Лидия У.