Одиночество за монитором

— Блин, мам, ну чего мы опять в парк? У меня может дела, — Матвей насупился, но в голосе не было настоящей злости — скорее, привычное сопротивление, которое Кира научилась пропускать мимо ушей. — У тебя в десять утра дела? Деловой ты наш, — Кира усмехнулась, пытаясь скрыть, что и сама не очень-то рада этой прогулке... Свекровь, Тамара Георгиевна, позвонила ещё в пятницу вечером и тоном, не терпящим возражений, заявила: «Мы идём в парк. Завтра. Матвей должен дышать свежим воздухом». Кира вздохнула. «Должен дышать» — это у Тамары Георгиевны было универсальным аргументом на все случаи жизни. Парк был старый, городской, с облупившейся краской на каруселях, с запахом попкорна и мокрых скамеек даже в сухую погоду. Там, у входа, уже стояла Тамара Георгиевна — в пальто, которое, казалось, не менялось лет десять, и с сумкой, в которой всегда находилось место для «чего-нибудь полезного»: то ли шоколадного батончика, то ли брошюры про витамины, то ли списка замечаний. — Ну наконец-то, — Тамара

— Ты серьёзно? Сделал ребёнка — и в кусты? К маме под бочок, будто тебе пять лет? — Лариса упёрла руки в бока и смотрела на сына так, будто пыталась просверлить в нём дырку. — Не смотри на меня так. Я тебя жалеть не буду. Не для того я тебя растила! — Да я не в кусты! — Игорь дёрнул плечом, будто хотел стряхнуть с себя этот разговор. — Просто… на пару дней. Там всё навалилось. Она орёт, потом плачет, потом опять орёт. Я уже от любого звука вздрагиваю... Лариса фыркнула. В голове пронеслось: «Ну вот. Вечно он ищет, где потеплее». — Пару дней, потом неделю, потом навсегда? — голос стал сухим, как осенний лист. — Ты женился. Ты сам ее выбрал. Или думал, что семейная жизнь — это кофе по утрам и фотки в сторис? Игорь опустил глаза, будто разглядывал узор на плитке. Хотел что-то сказать, но слова застряли где-то в горле. Сумка, которую он притащил с собой, стояла у порога, тяжёлая и упрямая, как намёк: он всё-таки рассчитывал остаться. Лариса шагнула вперёд и резко подвинула сумку ногой — н

– Ты издеваешься? Опять дай? Я же только неделю назад тебе пять тысяч перевел! Куда ты их потратила? – Игорь зло швырял на тумбочку ключи от машины, мелочь, галстук. Настя спрятала глаза. Ей было стыдно. Не оттого, что муж попрекал ее деньгами – ей было стыдно просить. Она знала, что именно так и будет. Знала еще утром, когда поняла, что деньги закончились. Но Настя все же попыталась защититься: – Игорь, я купила смесь и памперсы. Ты же знаешь, сколько смесь стоит. Банка – тысяча двести, а ее на четыре дня хватает. Почти все и ушло… – Почти все? – муж усмехнулся так, что у Насти похолодело внутри. – А чеки где? Покажи мне чеки! – Какие чеки… Я не собирала… – Ну конечно! – зло выплюнул Игорь. – Чеков нет, денег нет, зато отговорки всегда есть! Знаешь, кто ты? Обычная транжира. Села мужу на шею и радуешься, что тратишь чужие деньги! – Они не чужие… Мы же вместе, я с ребенком сижу… – прошептала Настя. – С ребенком она сидит! – передразнил он. – Все сидят! Моя мать троих подняла и работа

– Мам, ты что, опять весь день дома просидела? – Соня даже не спросила, а просто подтвердила очевидное, окинув взглядом мать в домашнем халате и нетронутые туфли у порога. Есения Игоревна тяжело покачала головой и отвела глаза. – Да что мне на улице делать-то, Сонечка? Дома оно как-то спокойнее. А город этот твой… шумит только. Машины гудят, толпы эти, все бегут куда-то, толкаются. Не по себе мне там. Не мое это все. – Мам, ну ты здесь уже месяц! – дочь поставила сумку с продуктами на тумбочку и устало опустилась на стул. – Целый месяц в четырех стенах просидела! Пора уже выходить, обживаться как-то. Тут же столько всего: театры, музеи, концерты каждую неделю. Неужели совсем не хочется развеяться? – Отжила я уже свое, дочка, – тихо ответила Есения Игоревна, разглаживая ладонью складку на скатерти. – Старая я стала. – Старая?! – Соня вздернула бровь. – Мам, тебе шестьдесят три года! Шестьдесят три, а не девяносто! Жить да жить еще! Но мать ее уже не слушала. Она смотрела в окно на ч

– Повтори, что ты сказал! Алексей произнес то же самое, слово в слово. Спокойно, жестко, без единой заминки. – Дарья украла у компании почти миллион. Подделывала договоры, проводила фиктивные сделки. Я проверил все лично. – Ты с ума сошел! – Юлия шагнула к мужу, будто хотела вытрясти из него другой ответ. – Это моя сестра! Ты специально это придумал, чтобы ее унизить! – Мне незачем ее унижать, Юля. У меня есть отчет финансового директора. Максим свел цифры за три месяца, подписи Дарьи стоят под липовыми договорами. Юлия схватила со стола чашку и швырнула ее в сторону раковины. Осколки брызнули по плитке, но остановиться она уже не могла. – Ты никогда ее не любил! Всегда смотрел на нее как на чужую, а теперь нашел повод избавиться! – Я предупреждал тебя, – напомнил Алексей. – Когда ты просила взять ее на работу, я говорил «нет». Ты настояла на своем. Вот итог. – То есть теперь удобно свалить все на нее и выставить себя правым? – Мне не нужен виноватый, мне нужна правда! И правда в том

Лена смотрела на телефон, будто это была граната. Или змея. Вибрация отдавалась в пальцах мелкой дрожью. На экране — «Тамара Петровна». Лена стиснула зубы. За последние дни она спала урывками: то работа, то бессонница, то мысли, которые крутятся по кругу и не дают выдохнуть. Глаза будто песком насыпали, спина ныла от неудобного кресла, а в голове билась одна-единственная мысль: «Только не сейчас. Пожалуйста, не сейчас». Но трубку взяла. Потому что не взять — это уже не просто разговор, а открытый конфликт. А конфликтов у неё и так хватало — с работой, с квартирой, с самой собой. — У тебя совесть есть вообще? Или вместо нее выросло? — голос свекрови ворвался в ухо, как сирена посреди ночи. — Ребёнка на меня повесила и живёт себе спокойно, в ус не дует! Бессовестная! Лена прикрыла глаза. В комнате повисла тишина, и в этой тишине особенно громко тикали часы на полке — будто специально, чтобы подчеркнуть: время идёт, а ты всё не справляешься. — Тамара Петровна, — голос у Лены вышел ровный,

— Мам! Ты что, серьёзно? Опять? — Кира резко поставила чашку, и кофе плеснулся на блюдце. — У нас же сегодня мастер‑класс по керамике. Я этот билет два месяца ждала! Мама, Марина Степановна, даже не подняла глаз от кастрюли с рассолом. Движения у неё были точные, отработанные, будто она не огурцы солила, а выполняла какую‑то важную миссию. — А я ждала, что дочь ко мне в выходной заглянет, — спокойно сказала она. — Не каждый день такие объёмы. Фёдор Петрович помог довезти — целый мешок привёз. Теперь надо успеть закрыть, а то пропадут. Кира сжала зубы. Это «успеем» звучало как приговор. Как будто её жизнь — это тоже банка, которую нужно вовремя закатать, чтобы не испортилась. «Опять этот мешок. Опять „надо“. Опять я виновата, что живу отдельно, но всё равно должна быть тут», — пронеслось в голове. — Мам, ну правда… — голос у Киры чуть дрогнул. — Я не про то, что не хочу помочь. Просто не сегодня. У меня своя жизнь, свои планы. Давай завтра, а? Марина Степановна наконец посмотрела на не

- Ах, Танечка, детка, что же это творится? Как он мог мне изменить? Как? Мы же двадцать пять лет рука об руку прожили! Двадцать пять лет что, коту под хвост? Светлана Юрьевна прижимала к лицу платок — тот самый, с тонкой каймой, который она когда-то вышивала вечерами, пока Юрий Павлович смотрел телевизор и время от времени просил принести чаю. Теперь эта кайма казалась ей смешной: будто она всю жизнь старалась сделать всё «по-хорошему», а «по-хорошему» никому не было нужно. Татьяна, невестка, молча сидела рядом. Ткань платка была уже влажной и горячей, и от этого Светлане Юрьевне стало особенно горько: столько слёз, и все они пахли обидой, которую она годами не могла назвать вслух... Сын Сергей знаками вызвал жену на разговор и на вопрос что им теперь со всем этим делать, только развёл руками. За последний час мать почти не успокаивалась. В прихожей пахло пылью и старыми вещами — запахом, который Светлана Юрьевна столько лет старательно перебивала освежителем, будто стыдилась самого фа

— Ты серьёзно? Ты взял деньги из «кукольного» конверта и купил велосипед? — Лиза стояла посреди коридора, сжимая в пальцах чек, будто он мог обжечь. — Ты вообще смотрел, что там написано? Артём застыл у вешалки, не решаясь ни снять куртку, ни надеть обратно. Он выглядел не виноватым, а загнанным — как человек, который уже тысячу раз оправдывался и знает, что в тысячный раз это не сработает. — Лиз, ну слушай… У Мишки колесо рассыпалось прямо на дороге. Он ехал, и вдруг — бах! — руль улетел в кусты, сам чуть не влетел в столб. Я не мог его бросить. Он так расстроился... — А Верочку ты мог бросить? Она не расстроится? — голос у Лизы дрожал, но она не давала ему сорваться в крик. Крик был бы проще. Крик — это про злость. А у неё внутри всё сжималось от обиды, и эта обида была тихой, тяжёлой, как мокрый песок. — Ты стоял рядом, когда я ей говорила: «Ника, мы купим ту самую куклу. Я обещаю». Ты кивал. Ты улыбался. Ты говорил: «Конечно, купим». — Ей четыре, Лиз! — Артём наконец сорвался. —

— Ты мне никто! Слышишь?! Просто женщина, которая меня вырастила! Неродная! — крикнула Лера и резко дёрнула руку, вырываясь из пальцев, крепко вцепившихся в её запястье. Перед глазами всё плыло от слёз и злости. А Марина так и осталась стоять у открытой двери, прижимая ладонь к груди, будто пыталась удержать сердце, которое сейчас рвалось наружу. Лера сбежала по лестнице, не глядя под ноги, и выскочила во двор. Холодный ветер хлестнул по щекам, но она не чувствовала холода — внутри всё горело. «К ней. К настоящей маме. Только к ней, родной. Пусть расскажет правду. Может меня украли, отобрали, а она не причем совсем, она меня любила, искала. Но не нашла...», — стучало в висках. А ведь когда-то всё было совсем не так... ...Марина помнила тот день до мельчайших деталей: крошечная ручка, сжимавшая её палец так отчаянно, будто девочка боялась, что её снова оставят. В коридоре приюта пахло лекарствами и чем-то безнадёжно-чистым — так пахнет место, где слишком много ожидания и слишком мало сч