Александр Панафидин

Знаете, дорогие читатели, на днях я решила скоротать вечер перед телевизором. Просто захотелось после тяжелого дня включить первую кнопку страны, надеясь увидеть что-то познавательное, доброе или хотя бы адекватное. Но то, что развернулось на экране в прайм-тайм, заставило меня буквально застыть перед экраном с немым вопросом: «Как мы вообще докатились до такого позора?». Я прекрасно помню весну 2022 года. Тогда генеральный директор Первого канала Константин Эрнст громогласно заявил, что сетка вещания будет полностью пересмотрена. Нам обещали, что скандальные ток-шоу, где люди трясут грязным бельем, копаются в чужих постелях и сдают ДНК-тесты, уйдут в прошлое. Официальная версия звучала очень красиво и правильно: мол, сейчас в стране не то время, чтобы показывать публике жизнь фриков и дам полусвета. Да и сами зрители тогда буквально завалили жалобами все инстанции - народ устал от этой бесконечной телевизионной грязи. Казалось, программам вроде «Пусть говорят» навсегда зажгли красны

"Когда я вижу по этому лживому фильму, что какого-то уголовника, который в армии ни дня не прослужил, назначают фактически на должность старшего лейтенанта, я просто поражаюсь этому." В большинстве публикаций о штрафных подразделениях Красной армии утверждается, что эта тема в советское время была под запретом как в литературе, так и в СМИ. Дескать цензура не допускала даже намека на их существование. Это не совсем так. Официального запрета не было, и широкая публика о них периодически что-то слышала. О штрафных батальонах пел Владимир Высоцкий, о них упоминали в своих произведениях классики военной прозы Константин Симонов, Юрий Бондарев и Юрий Нагибин, Анатолий Иванов и Владимир Карпов. В то же время архивные материалы о штрафных частях оставались засекреченными, о них не писали в своих мемуарах высокие военачальники, в разного рода справочниках и энциклопедиях им уделялось, в лучшем случае, пара общих фраз. Сложилась довольно парадоксальная ситуация. Сам факт существования штрафных

Старая школьная парта выглядит странно, если смотреть на неё как на обычный стол. У стола поверхность ровная. А здесь доска уходит под углом: дальний край выше, ближний ниже, тетрадь лежит как будто немного повернувшись к ученику. Рядом скамья. Спинка. Потёртая деревянная столешница. Иногда желобок для ручки или карандаша, место под чернильницу, следы ножика, старые царапины, тёмные пятна от рук. Кажется, можно было сделать проще: ровный стол и отдельный стул. Но наклон был не прихотью. Парта не просто держала тетрадь. Она пыталась держать самого ученика. За плоским низким столом ребёнок быстро начинает сползать к тетради: голова вниз, плечи вперёд, грудь почти на край. Особенно если буквы мелкие, света мало, а писать нужно долго. Наклонная столешница меняла угол между глазами, рукой и листом. Тетрадь оказывалась не просто под руками, а чуть развёрнутой к лицу. Чтобы видеть строку, не нужно было так сильно сгибаться. Это не делало осанку идеальной. Плохая посадка всё равно возможна за