Ирина Слабенко(Ступаченко)

Валентина Степановна мыла полы в больничном коридоре, когда нашла его. Не совсем нашла — он сам прибился. Сидел на подоконнике в конце коридора, между кадкой с засохшей пальмой и батареей, подтянув колени к груди. Лет восемь, не больше. Синяк под глазом жёлтый, значит, уже недельный. Куртка летняя, а на улице октябрь. — Ты к кому? — спросила она, останавливая швабру. Мальчик посмотрел исподлобья и ничего не ответил. — К маме? К папе? Молчание. Валентина Степановна вздохнула, поставила ведро у стены и подошла ближе. От него пахло улицей, старым дымом и чем-то кислым — давно не мытые волосы, давно не стиранная одежда. Пальцы на коленях сжаты — не кулак, но почти. Осторожность, выученная на годы вперёд. — Есть хочешь? Он сглотнул. Это было первое движение. Она принесла ему из буфета булочку и стакан чаю с сахаром. Поставила на подоконник рядом, сама отошла — не нависала, не смотрела в упор, понимала, что так проще. Делала вид, что домывает пол. Боковым зрением видела, как он в

— Не было у нас никакого брата! Иди, девушка, подобру. Иди, иди. Зоя говорила через калитку, не открывая, и рукой отмахивала, как от чужой курицы. А девушка не уходила. Стояла по ту сторону штакетника — лет тридцати с лишним, дорожная сумка через плечо, лицо серое, с дороги. И что-то в этом лице было такое, отчего у Валентины, поливавшей у крыльца цветы, заныло в груди раньше всяких слов. — Я не за чем-нибудь приехала, — сказала девушка тихо. — Я Ксения. Виктора Григорьевича дочь. Папа осенью умер. Перед смертью велел вас найти. Лейка качнулась у Валентины в руке, вода плеснула на ноги — она и не заметила. А Зоя выпрямилась, сухая, прямая, и сказала ровно, по слову, будто гвозди забивала: — У нас. Брата. Нет. Тридцать пять лет как нет. Ошиблась ты адресом. И пошла в дом, не оглядываясь. Только дверь стукнула. Девушка постояла, кивнула каким-то своим мыслям, поправила сумку и пошла по улице вниз, к остановке. А Валентина всё стояла с лейкой и смотрела ей вслед. Глаза у девушки были чёрн