людмила болтышева

Миксер гудел уже минут десять...

(белки поднимались тугой пеной, пахло ванилью и сахарной пудрой), когда телефон звякнул на подоконнике. Пришло сообщение от Анжелы, соседки через стенку. Одно фото и три слова: «Это же Денис?»
Ася вытерла руки о фартук – привычка, от которой Денис морщился, – и взяла телефон. На фото мужчина в синей куртке стоял у подъезда дома через два двора. Снято издалека, нечётко, лицо в профиль, но похож, очень похож. Но Денис уехал в Воронеж, на совещание по логистике! Так что это никак не мог быть он...
Ася посмотрела на фото ещё раз. Синяя куртка, да, такая же, как у её мужа. Но мало ли синих курток. Она убрала телефон, вернулась к миске и принялась вмешивать муку, резче, чем нужно. Руки делали своё, пока голова думала чужие мысли.
***
Анжела уже говорила ей между делом, когда встретились у почтовых ящиков: «Слушай, я вроде твоего видела у «Пятёрочки» вчера. Ты ж говорила, он уехал?» Ася тогда отмахнулась, мол, показалось. Анжела пожала плечами, щёлкнула длинными малиновыми ногтями по перилам и ушла к себе.
Но фото – это уже не «показалось».
Ася набрала Дениса. Гудки шли долго, потом его голос, бодрый, чуть раздражённый, он всегда раздражался, когда она звонила в «рабочее время».
– Ась, я на совещании, не могу говорить.
– Как доехал? Жарко там у вас?
– Нормально, душно. Ты про погоду поговорить хотела, что ли? Ладно, мне пора.
Душно. Кондиционер. А на фото мужчина в куртке, застёгнутой доверху. Ася не стала уточнять, просто сказала: «Ладно» – и повесила трубку. Раньше она бы извинилась за беспокойство, сказала бы «целую» или «скучаю». Но сейчас не сказала.
Бисквит осел. Корж для свадебного торта, заказ на субботу с кремовыми розами и надписью «Совет да любовь», получился плотнее, чем хотелось. Ася поставила корж остывать и пошла в ванную, сама не зная зачем. На полочке над раковиной стояли Денисов гель, бритва, пена, всё на месте. А флакон одеколона, дорогого, который он купил весной, исчез. Дорожный набор мужа обычно лежал в чемодане, Ася даже сама его собирала. Там всегда был дешёвый одеколон, из тех, что «для командировок сойдёт». А дорогой стоял здесь, на этой полочке. И вот он пропал.
Ася закрыла дверцу шкафчика и постояла, глядя на своё отражение в зеркале. Лицо как лицо: веснушки, которые Денис когда-то восхищенно считал на первом свидании, усталые глаза, след от подушки на щеке. Обычное лицо обычной женщины, которая печёт торты и ждёт мужа из командировок.
«Мало ли, – сказала она себе. – Может, просто так взял одеколон в дорогу. Захотелось хорошо пахнуть на совещании, произвести впечатление».
Руки пахли яичным белком и корицей. Ася вернулась на кухню, достала блокнот с заказами и стала просматривать список следующих заказов. Пальцы чуть подрагивали, но она списала это на усталость.
***
Через неделю Денис вернулся, отдохнувший, весёлый, с коробкой конфет из дорогого магазина. Ася приняла коробку и поставила на холодильник, рядом с прошлогодними витаминами, которые так никто и не стал пить.
В пятницу Денис ушёл к приятелю смотреть футбол, а Ася вспомнила, что надо переставить машину, потому что завтра обещали почистить двор от снега. Денис это, конечно, сделать забыл.
Машина стояла во дворе, припаркованная криво (Денис никак не мог освоить парковку нормально). Ася села за руль, но вместо того чтобы завести машину, полезла в бардачок. И наткнулась горсть бумажек. Чеки. Ресторан «Олива», ужин на двоих. Ювелирный: серьги, серебро с камешком. Цветочный: букет, недешевый.
Ася сидела в холодной машине и перебирала чеки, как колоду карт. Ресторан, ювелирный, цветы. Полный джентльменский набор. Муж развлекался, пока она тут пекла торты, чтобы им хватило на продукты. Она-то, наивная, думала, что у них с финансами совсем плохо. Так вот куда деньги утекают...
Она сложила чеки обратно, потом передумала, достала, сфотографировала каждый и аккуратно вернула на место. Закрыла бардачок, переставила машину. Дома сняла куртку, села за кухонный стол, где остывал недопитый чай рядом с блокнотом заказов, исписанным мелким почерком, страница за страницей.
За эти годы блокнотов накопилось с десяток. Торты на дни рождения, свадьбы, юбилеи. Чужие праздники, которые она делала красивыми, мечтая, чтобы однажды муж устроил такой праздник ей...
Деньги за торты приходили на её карту, переводами, иногда наличными в конверте. Часть Ася отдавала в общий бюджет: клала купюры в жестяную коробку на верхней полке шкафа, откуда Денис брал «на бензин» и «на обеды». Теперь Ася открыла коробку, пересчитала остатки и переложила к себе в сумку. Новых денег в коробку она больше не положит.
***
Всё это время она думала: может, ей показалось? Может, она накручивает себя? Но теперь она начала подмечать моменты, которые снова и снова возвращали к мыслям об измене. Вот муж берет телефон с собой в ванную, словно боится, что она без него залезет в сообщения... Вот купил себе новую одежду, хотя раньше никакого интереса не проявлял к «этим тряпкам».
А когда они обедали у свекра, и Денис в красках рассказывал про свою поездку «в Воронеж», его отец Захар Петрович сказал сквозь зубы:
– Денис, ты бы поаккуратнее с этими... поездками.

У меня квартира в центре Калуги, дача за городом и еще двушка на Кирова...

Нет, я не продавалась, хотя сестра думает иначе.
Когда Танюшка еще ходила в старшую группу детсада, муж мой Сережа ушел к продавщице из супермаркета и забрал с собой кота, телевизор и мою веру в порядочность мужчин. Развод затянулся, квартира мне от мамы осталась, двухкомнатная, с низкими потолками и с трубой, которая гудела по ночам. Я работала смотрительницей в краеведческом музее, зарплата моя была весьма скромной.
Комнату я сдала от безнадежности. Дала объявление в «Калужском вестнике»: «Сдается угол, тихо, без животных». Пришел Владимир Павлович. Инженер-конструктор, около шестидесяти, интеллигентный, тихий.
Посмотрел комнату, потрогал батарею, поинтересовался:
– А розетка тут евростандарт или советская?
Я показала. Он кивнул и переехал на следующий день с чемоданом, стопкой книг и настольной лампой на прищепке.
***
Мы подружились, потом сблизились. А вскоре он получил в наследство квартиру от старшего брата, а потом еще и дачу от тетушки. Да, бывает и так.
Чуть позже он предложил мне расписаться. Говорил прямо: он вдовец, детей бог не дал, квартира простаивает, а готовить он не умеет, помощницу нанимать не станет, потому что чужих в дом пускать – хуже зубной боли.

Он спросил про квадратные метры между горячим и десертом...

я тогда еще подумала: ну, может, просто неловкий. Бывают же такие мужчины, которые не умеют разговаривать, вот и спрашивают что попало.

Я до сих пор помню запах: кислый, тяжелый, чужой...

Он ударил в лицо, едва мы открыли дверь. Так не пахнет дом, в котором тебя ждут.
Мы с Костей вернулись из отпуска на день раньше, рейс перенесли. Я еще радовалась: приеду, разберу чемоданы спокойно, без спешки, утром сварю кофе в своей кухне. Я вообще люблю возвращаться домой. Любила.
Костя повернул ключ, толкнул дверь и замер. В прихожей было натоптано так, словно кто-то специально прошелся по самой грязи, прежде чем зайти в квартиру. На полу валялись пакеты из супермаркета, а на тумбочке лежала сломанная детская лопатка.

Женя с Риммой приехали в субботу утром, с чемоданами и с букетом георгинов...

Я обрадовалась. Женька приехал, уже хорошо. Обняла его, уткнулась носом в куртку, почувствовала чужой запах Римминых духов и отстранилась. Римма стояла в прихожей в своем темном строгом платье, щурилась и улыбалась краешком губ.
Дарственную на него я подписала прошлым летом. Сам попросил, тихонько, вечером за чаем, мол, на всякий случай, чтоб потом по нотариусам не бегать.
Я подумала: Женечке же, кому еще. Только нотариуса я все-таки попросила вписать условие, что я в этой квартире живу до конца своих дней, и право мое никакой дарственной не отменяется.
Женя расписался, толком не читая документ. Выписываться я тоже не стала.
***
Римма появилась в нашей жизни несколько месяцев назад. Красивая, это да. Из другого города, недалеко от нашего. Как-то за чаем она спросила, в каком году мой дом строили. Я назвала год, она покивала и повернулась к Женьке:
– Удобная тут планировка, Женечка, да?
Он угукнул в чашку, а у меня вдруг засосало под ложечкой. Впрочем, я тут же отмахнулась. Расписались они быстро, а где-то через месяц приехали. С чемоданами и георгинами.
– Мам, – сказал Женькаю – У Риммы в квартире ремонт. Полы вскрывают, проводку меняют. У тещи тесно, так что…
– Поэтому, – сказала Римма за него, – мы подумали: поживем пока тут до осени, пока у меня ремонт закончат. А вы, Танечка Ивановна… Ну, куда-нибудь денетесь, да?
Я молчала, смотрела на чайник.
– Мама, это временно, – сказал Женька. – Медовый месяц у нас. Потом разберемся. Тебе у тети Светы и веселее будет, вы ж одногодки почти.
Светка, сестра, старше меня на пятнадцать лет, если что. Живет она в этом же подъезде.
Посмотрела я на них, поняла, что все уже решено, и стала собирать сумку. Ключ от квартиры у Жени был, а свой я оставила себе. Женька в дверях топтался, отворачивался. Мы сухо попрощались, и я спустилась к Светке.
За чаем сестра спросила:
– Тань, а ты их прописала?
– Нет, – сказала я. – Я там прописана. Как была, так и есть.
Светка кивнула коротко, как галочку поставила. Она у нас старшая, характер соответствующий: всю жизнь на кондитерской фабрике мастером, вдова, одна.
– Ну и хорошо.
– Ничего хорошего, – подумала я.
***
Первые дни я ходила в свою квартиру кормить кота. Серого, с белой грудкой, я его Тимкой назвала. Женька еще года в три такого в книжке увидел и плакал полдня, чтоб живого ему дали. Живого я тогда не купила. Купила себе, когда сын уже вырос. Приходила я утром и вечером, своим ключом дверь открывала. Обои те же, тюль тот же, а пахнет иначе, сладковато, незнакомо…
Первое, что я заметила, это пропажу моих магнитиков с холодильника. Вместо них там появились Риммины магнитики из разных стран. Тимка терся о ногу, я гладила его, клала ему в миску еду и уходила.
Через неделю позвонила Римма.
– Танечка Ивановна, – запела она, – вы пока не приходите. Тимка к нам привыкает, а ваш запах его отвлекает. Мы его сами покормим, я корм купила, премиум.
Я положила трубку, посидела. Потом надела безрукавку и спустилась во двор подышать.
У мусорных баков я увидела стопку своих книг. Старых, маминых еще, русские и зарубежные классики, сказки... А рядом стоял серый мусорный пакет. Я машинально полезла туда и увидела свои записные книжки, которые вела с самой беременности и куда записывала все-все.
Еще там были тетради с рецептами и прочие мелочи, важные для меня. Я собрала книги, взяла мешок и поднялась к Светке. Та нахмурилась.
– Все, Танька, – сказала она, – они тебя выживают, походу. Ты хоть понимаешь это?
Я машинально листала свои записные книжки и кивала.
– Понимаю, – сказала я.
На следующий день я снова поднялась в свою квартиру. Римма была на кухне, готовила что-то, пахло куркумой, а я куркумой никогда не готовила. У меня все по-старому: лаврушка, черный перец. Она обернулась и заулыбалась.
– Танечка Ивановна? Вы опять? Мы же договорились…
Я молча достала из шкафчика свою чайную чашку, белую, с желтым цыпленком сбоку, пособирала еще кое-какие вещи и пошла к двери.
***
На следующий вечер, когда я в очередной раз уходила из своей же квартиры, Римма меня окликнула в коридоре:
– Танечка Ивановна, – она улыбнулась, – в субботу не приходите. Мы кое-что отмечаем, хочется посидеть со своими.
Со своими. Это в моей квартире «со своими»...
Я кивнула.
***
В субботу утром за завтраком Светка сказала:
– Тань. Я тут пару дней назад с Нинкой говорила. Ну и попросила ее сходить по Римминому адресу.
Нинка – это Светкина дочка, живет в том же городе, откуда и Римма, недалеко от нас. Адрес ее мне как-то Женька выболтал. Я молча смотрела на сестру.
– Она сходила, проверила. И знаешь, что? Там какая-то пенсионерка живет, одна, еще с советских времен. И про Римму слыхом не слыхивала. Соседи подтвердили.
Ну, Нинка журналист, можно было думать, что она целое следствие проведет…
– У Риммы, судя по всему, нет квартиры в том городе, Тань, – продолжила Светка, – и весь этот «ремонт» — сказка, чтоб тебя отсюда выпроводить. И Женька знал, не мог не знать.
Я молчала. А что тут можно было сказать? По всему выходит, что они это не вчера придумали и не позавчера. Я встала, пошла в ванную комнату, умылась холодной водой, взяла сумку. В сумку положила стопку записных книжек.
– Ты куда? – спросила Светка.
– Наверх. У них же праздник сегодня.
– Ты уверена?
– Уверена, – сказала я и удивилась, что голос не дрожит. – Пойдем, Свет. Ты свидетель.
Светка надела тапки-галоши, которые у нее стоят у двери, и пошла следом. Мы поднялись на мой этаж. Я тихонько открыла дверь и услышала Риммин сладкий голос:
–…и это наша первая квартира, представляете, моя свекровь такой подарок сделала, а сама к сестре переехала, у нас же медовый месяц, как-никак…
Вот что они отмечают. Новоселье…
***
Тут в коридор вышла Римма и увидела меня.
– Татьяна Ивановна? – ее глаза округлились. – Вы что? Мы же…
Я прошла мимо нее в гостиную. Гости сидели за моим столом, раздвинутым на всю длину, много людей, и я никого из них не знала. Женька сидел во главе стола в белой рубашке, и в момент, когда я вошла, он поднимал рюмку. Увидел меня – и рюмка поехала вниз.
– Мама? – сказал он. – Мама, ты что…
Я не ответила. Поставила сумку на край стола, вынула записные книжки и положила аккуратной стопочкой. Гости затихли: кто с вилкой в руке, кто с рюмкой.
Я взяла верхнюю книжку, открыла и прочитала вслух, ровно, как на работе:
– Зима: «Женечке зимние ботинки купили, сама в старых еще сезон как-нибудь прохожу».
Перелистнула дальше и зачитала все-все: что я ему покупала, сколько денег одалживала, все остальное. И про квартиру, конечно же. Я положила книжку на стол, обвела гостей взглядом и сказала:
– Это чтобы вы знали, у кого тут новоселье празднуете.
Гости переглянулись.
– Теперь вот что, – сказала я все тем же ровным тоном, – в дарственной, которую Женя подписал, отдельным пунктом прописано, что я в этой квартире живу до конца своих дней. Это остается в силе.
– Если вам что-то не нравится, вас тут никто не держит, – это я сказала, обращаясь к Римме. – Кстати, у тебя там ремонт сделали уже. Проверено. Пока журналист проверял, но если что, проверит еще и полиция. Ну, ты поняла меня, Римма, да?