Рахим Лалетин

Наш с Машкой родитель подался на заработки и сгинул, когда я перешел в пятый класс, а сестренка только начала грызть гранит науки в первом. До этого момента его отъезды были делом привычным: он мог исчезнуть из поля зрения на пару месяцев, но всегда возвращался. Батя был перекати-полем, человеком широкой души без корней и обязательств. Он колесил по стране от края до края, появляясь дома исключительно по собственному желанию. Правда, карманы у него никогда не пустовали, да и нам с сестрой всегда перепадали гостинцы или обновки. Мать всё это прощала, потому что была привязана к нему болезненно, слепо, потеряв всякую гордость. Возвращайся скорее, Володенька, — умоляла она всякий раз перед его уходом. Будет тебе причитать, — отмахивался он. — Не разводи мокроту. Жди меня с сюрпризами. Он небрежно чмокал ее в щеку и растворялся в воздухе. В периоды его отсутствия за старшего оставался папин брат, Николай. Мне кажется, дядька неровно дышал к моей матери, хотя вслух об этом не было сказано н

Нина Петровна работала в роддоме уже пятнадцать лет. Она была санитаркой – мыла полы, меняла бельё, помогала медсёстрам. Но главное – она любила детей. Всех: здоровых и не очень, желанных и случайных. Она никогда не спрашивала, почему ребёнок остался один. Она просто делала своё дело. В тот день в отделение поступила новорождённая девочка. Недоношенная, семимесячная. Вес – чуть больше килограмма. Девочка лежала в кувезе, опутанная проводами и трубками, и дышала с трудом. Мать девочки попала в сложную ситуацию, и органы опеки временно взяли ребёнка под свою защиту, пока решалась её судьба. Нина Петровна не знала подробностей, да и не хотела знать. Она просто видела крохотного человека, который боролся за жизнь. – Нина Петровна, вы опять сверхурочно? – старшая медсестра заглянула в бокс. – Третий час ночи. Домой идите. – Сейчас, – отозвалась она, не оборачиваясь. – Я ещё немного посижу. Она сидела у кувеза и тихо пела колыбельную – ту самую, которую когда-то пела своему сыну. Сын вырос и