Нина Черненко

У оленеводов в чуме на столе лежат ключи от двух квартир. Одна в Салехарде, другая в небольшом поселке еще севернее. Плюс внедорожник последней модели припаркован возле одной из них. При этом семья живёт в чуме из оленьих шкур. Площадь 35 квадратных метров. Туалет — сугроб в ста метрах. Вода — снег, который надо принести и растопить, а летом набрать в реке или озере. Ближайший магазин — 150 километров. Там же аптека, больница и прочие блага цивилизации. Я спрашиваю: "А почему не переедете в квартиру?" А хозяин смотрит на меня так, будто я предложила что-то странное. Я гостила у оленеводов много раз. И каждый раз пыталась понять: что держит людей в тундре? Дом надо собирать каждые три дня Представьте, что вы живёте в палатке. Из оленьих шкур, натянутых на деревянные жерди. Никакого фундамента. Никаких стен в привычном смысле. Пол — это земля, застеленная досками и шкурами. 35 квадратных метров на семью из четырёх-пяти человек. Иногда больше, если приедут родственники. Буржуйка по ц

Мне 82 года. Возраст, до которого дожили далеко не все мои ровесники. Казалось бы, живи да радуйся каждому дню. Но если быть до конца честной, хотя бы перед самой собой, старость - это не «золотая осень», как красиво пишут в журналах и тут на Дзене. Старость - это поезд, который когда-то несся на всех парах вверх, а теперь сорвался и летит под откос. И затормозить его невозможно. Знаете, когда я это поняла? Не сразу. В 50 лет мне казалось, что я горы могу свернуть. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: это был самый замечательный, самый роскошный возраст. Морщин на лице нет, тело подтянутое, энергии - хоть отбавляй! А главное - появилась долгожданная свобода. Дети выросли, институты окончили, свадьбы мы им отгуляли. У них началась своя, взрослая жизнь, а у нас с мужем своя. Мы снова принадлежали друг другу, много гуляли, строили планы. Было ощущение, что всё только начинается. Сил хватало и на дачу, и на работу. Но именно в это десятилетие пришёл первый удар - когда мне было 63, муж у

— И чего это она рассветилась? — нахмурилась Дарья Михайловна, глядя на окошки второго этажа обшарпанной, серой пятиэтажки. — Поди, случилось что… Придется зайти! И, схватив уверенной, большой рукой пакеты с лавки, куда их до этого пристроила, чтобы передохнуть, Даша зашагала к дому. Там, в двухкомнатной квартирке, крошечной, но много ли надо одинокой женщине, жила Екатерина Викторовна, работник местной библиотеки. Вот удивительно, рассуждала Даша, шагая вперед, как иногда место работы подходит людям. Екатерина Викторовна серая, невзрачная, держится хорошо, достойно, но всегда как–то грустно смотрит, тоска в глазах. Дома у неё тоже сплошной аскетизм, как в келье у монахини, только книги эти, чтоб их! Везде книги, даже на стульях иногда, на подоконниках, на полу… Если в библиотеке списывают старье, Катька вечно тащит всё домой, гладит эти книжонки, что только не целует их. А может и целует, только когда никто не видит. Словом, Катерина немного «не от мира сего». Таким и место в библиоте