Диана Абдуллова

Валентина Семёновна ведёт свой сказ. Милые мои, я за сорок лет работы фельдшером слышала всякое. Люди — они ведь как? К доктору несут то, что носить уже невмоготу. Боль телесную — и боль другую, которая телесной бывает похуже. Я выслушивала. Молчала. Иногда говорила — когда спрашивали. Но вот что я вам скажу: самое тяжёлое — это не когда человек плачет. Самое тяжёлое — когда человек рассказывает страшное, а голос у него ровный. Спокойный. Как будто рассказывает про чужое. Значит, внутри уже всё выплакано. Давно. До дна. Вот так говорила Светлана Андреевна Першина, когда зашла ко мне в медпункт в феврале. Февраль у нас в Осиновке — месяц тяжёлый. Снег серый, небо низкое, дни короткие. Птицы не поют. Люди ходят нахохлившись. Светлана Андреевна вошла без стука — дверь у меня всегда открыта. Огляделась. Присела на стул у окна. Я как раз разбирала бумаги — квартальный отчёт. Подняла голову. — Светлана Андреевна. Что-то случилось? — Можно я просто посижу? — говорит. — Немного. — Сидите, — го

Валентина Семёновна ведёт свой сказ. Вот скажите мне, милые мои: что страшнее — открытый враг или тот, кто улыбается? Я за сорок лет фельдшером насмотрелась всякого. И злых свекровей видела — громких, с претензиями, с дверями хлопающими. Это тяжело, но понятно. Знаешь, с чем имеешь дело. А вот тихие — те сложнее. Не злые. Не грубые. Не скандальные. Просто — умеющие так болеть, что всё вокруг останавливается. Про такую историю хочу вам рассказать. Алла Игоревна Сомова зашла ко мне в конце октября. Молодая женщина — тридцать два года, учительница русского языка в нашей школе. Муж — Дима, работает в районном центре, ездит каждый день. Живут с его матерью, Анной Фёдоровной. Алла пришла официально — направление на флюорографию оформить. Но я же вижу — человек пришёл не за бумажкой. Оформила. Налила чаю. Поставила перед ней. Она взяла чашку. Смотрела в неё. — Алла, — говорю. — Давно хочу спросить. Как вы? — Нормально, — говорит. И всё. Молчание. Я не торопила. Ждала. — Валентина Семёновна, —

Валентина Семёновна ведёт свой сказ. Вот скажите мне, милые мои: что страшнее — открытый враг или тот, кто улыбается? Я за сорок лет фельдшером насмотрелась всякого. И злых свекровей видела — громких, с претензиями, с дверями хлопающими. Это тяжело, но понятно. Знаешь, с чем имеешь дело. А вот тихие — те сложнее. Не злые. Не грубые. Не скандальные. Просто — умеющие так болеть, что всё вокруг останавливается. Про такую историю хочу вам рассказать. Алла Игоревна Сомова зашла ко мне в конце октября. Молодая женщина — тридцать два года, учительница русского языка в нашей школе. Муж — Дима, работает в районном центре, ездит каждый день. Живут с его матерью, Анной Фёдоровной. Алла пришла официально — направление на флюорографию оформить. Но я же вижу — человек пришёл не за бумажкой. Оформила. Налила чаю. Поставила перед ней. Она взяла чашку. Смотрела в неё. — Алла, — говорю. — Давно хочу спросить. Как вы? — Нормально, — говорит. И всё. Молчание. Я не торопила. Ждала. — Валентина Семёновна, —