Перелом. "Лето перемен" глава 17

Трактор стоял у края деревни, возле старых колхозных ворот. Ржавый, потрёпанный, с облупившейся краской и фарой, которая висела на одном проводе. Но колёса у него были огромные, выше моего роста, и кабина — как дом для великана. Мы с Колей уже неделю ходили вокруг него, но подойти боялись — вдруг кто заметит.

— Ну что, решились? — спросил Серёга, местный тракторист, двадцатилетний парень с вечно чумазой физиономией и неизменной папиросой в зубах.

— А если влетит? — спросил Коля.

— Не влетит, — усмехнулся Серёга. — Старый он, никто на нём не работает. Списанный почти. Если даже покатаемся — хрен кто узнает. Не бздите – сами же хотели!

Мы неуверенно подошли к трактору. Коля потрогал колесо — резина была тёплой от солнца, но жёсткой, как камень.

— А он хоть заводится? — спросил он.

— А я почём знаю? — Серёга пожал плечами. — Прошлым летом работал. А в этом — никто не пробовал. Я ключи достал. — он показал связку ржавых ключей на бечевке.

Мы залезли в кабину. Там пахло соляркой, железом и старыми тряпками. Сиденье было порванным, из него торчал поролон. Руль — огромный, как у корабля. Коля сел за руль, я устроилась рядом.

— Ну что, — Серёга высунулся из окошка. — Давай, пробуй.

Коля вставил ключ, повернул. Трактор кашлянул, чихнул и замолчал.

— Ещё, — скомандовал Серёга.

Коля повернул снова. Трактор зарычал, будто просыпающийся зверь, и замолчал.

— Дави на газ! — усмехнулся Серёга — Чё как сопля?

— Какой газ? — не понял Коля.

— Педальку нажми, когда заводишь, — посоветовал Серёга.

Коля повернул ключ, нажал на педаль. Трактор взревел, затрясся, из выхлопной трубы повалил чёрный дым. Кабину заволокло гарью, мы закашлялись.

— Работает! — заорал Серёга. — Молоток!

Коля дёрнул рычаг. Трактор дёрнулся, подпрыгнул и поехал — не вперёд, а назад.

— Тормози! — закричала я.

— Как? — заорал Коля.

Он нажал на педаль, трактор остановился. Мы выдохнули.

— Не туда, — сказал Серёга, залезая в кабину. — Вот этот рычаг — вперёд, этот — назад. А педаль — газ. Понял?

— Понял, — Коля кивнул.

Он снова дёрнул рычаг, нажал на газ. Трактор покатился вперёд — медленно, неуклюже, как слон.

— Ура! — закричала я.

Мы ехали по полю, подпрыгивая на кочках. Коля крутил руль, я смотрела вперёд. Ветер свистел в ушах, пахло соляркой и скошенной травой. Казалось, мы не на тракторе, а на космическом корабле, который летит к звёздам.

— Давай быстрее! — крикнула я.

Коля нажал на газ. Трактор рванул, подпрыгнул, и нас подбросило на сиденьях.

— Осторожно, там забор! — закричал Серёга.

Но было поздно. Трактор нёсся прямо на изгородь, которая огораживала колхозный сад. Коля крутанул руль, но колёса заскользили по траве, и нас понесло в сторону.

— Берегись!

Мы врезались в забор. Доски треснули, разлетелись в стороны. Трактор остановился, заглох.

Мы сидели молча, глядя на разрушенную изгородь.

— Ну, вы даёте, — сказал Серёга, вытирая пот со лба.

— Это не я, — сказал Коля. — Это трактор.

— Трактор — это ты, — усмехнулся Серёга. — Трактор — железо. Железо само не ездит.

Мы вылезли из кабины. Забор лежал на земле, доски были сломаны.

— Что теперь будет? — спросила я.

— Ничего, — вздохнул Серёга. — Забор старый, его всё равно собирались менять. Но если кто узнает — всем влетит.

— А кто узнает? — спросил Коля.

— Все, — ответил Серёга. — В деревне секретов нет.

Он был прав. Через час уже полсела знало, что мы разбили забор. Через два часа к нам пришёл бригадир, дядя Витя, который отвечал за технику.

— Ну, герои, — сказал он, глядя на нас. — Натворили дел.

— Мы не специально, — сказала я.

— А кто специально? — спросил он. — Трактор сам поехал?

— Мы не знали, что он такой быстрый, — сказал Коля.

— Быстрый? — дядя Витя усмехнулся. — Он еле ползает. Это вы быстрые.

Он почесал затылок.

— Ладно, — сказал он. — Забор почините. И трактор больше не трогайте.

— Починим, — пообещали мы.

Целый день мы пилили доски, забивали гвозди, ровняли забор. Руки были в занозах, спина болела, но мы не жаловались. Коля оказался хорошим столяром — доски ложились ровно, гвозди входили прямо.

К вечеру забор стоял как новенький. Дядя Витя пришёл, посмотрел, покачал головой.

— Неплохо, — сказал он. — Даже лучше, чем было.

— Так мы свободны? — спросил Коля.

— Свободны, — кивнул дядя Витя. — Но больше на трактор не лезьте.

— Не будем, — пообещали мы.

Дома меня ждала мама. Она уже знала про забор.

— Наделали дел, — сказала она.

— Мы починили, — ответила я.

— Это хорошо. Но в следующий раз спрашивай разрешения.

— А если бы спросила, вы бы разрешили?

— Нет, — ответила мама.

— Тогда зачем спрашивать?

Мама вздохнула. Она умела вздыхать так, что сразу становилось понятно — спорить бесполезно.

— Ладно, — сказала она. — Иди ужинать.

Мы сели ужинать. На столе была картошка, солёные огурцы, хлеб.

— Оль, — сказала Светка, жуя. — А ты меня возьмёшь в следующий раз?

— Куда? — не поняла я.

— На трактор.

— Я больше не полезу.

— А я полезу, — сказала Светка.

— Не полезете, — сказала мама. — Я теперь с вас глаз не спущу!

***

Я стояла на крыльце, смотрела как Коля уходил домой, и улыбалась. В груди было тепло — от вечера, от Коли, от того, что забор мы всё-таки починили. И, наверное, это и есть главное — уметь отвечать за свои поступки. Даже если они не очень правильные. Даже если влетело. Даже если страшно.

— Оль, ты чего стоишь? — спросила Светка, выглядывая из двери.

— Иду, — ответила я.

Я зашла в дом, вымыла руки, села за стол. Мама налила чаю, поставила печенье.

— Ну как? — спросила она.

— Нормально, — ответила я.

— Коля тебя проводил?

— Проводил.

— Хороший парень, — сказала мама. — Только не спешите.

— Куда? — не поняла я.

— Взрослеть, — ответила она. — Успеете.

Я обняла её, прижалась к плечу. Пахло от неё стиральным порошком и яблоками. Мы сидели на кухне, пили чай, и было хорошо. Даже несмотря на сломанный забор, даже несмотря на то, что папа иногда пьёт. Хорошо, потому что мы вместе. А вместе — всё можно пережить. Потому что мы — семья.

***

Мама вернулась из магазина поздно вечером. Я сидела на крыльце, ждала её. Светка уже спала, папа лёг рано — сказал, что устал, хотя целый день только лежал на диване. Я смотрела на дорогу, на пыльные кусты акации, на закат, который догорал за лесом, и думала: почему мама так долго?

Она появилась из-за поворота, когда уже стемнело. Шла медленно, опустив голову, и сумка в её руке казалась тяжёлой, невыносимой.

— Мам, — окликнула я, подбегая.

Она подняла голову. Глаза у неё были красные, опухшие. Она плакала.

— Что случилось? — спросила я. — Мама?

— Ничего, — ответила она, вытирая щёку рукавом. — Всё нормально. Просто устала.

Она вздохнула, остановилась. Прижала меня к себе.

— Тяжело, Оля, — сказала она. — В магазине тяжело. Товар дорогой, люди не покупают. Говорят, дорого. А я что? Я продавец. Не я цены ставлю.

— А кто?

— Хозяин. Сергей. Он привёз товар, сказал — продавайте. А люди не берут.

— Почему?

— Потому что денег нет. У людей денег нет. А у нас — товар. Красивый, дорогой, но никому не нужный.

Мы вошли в дом. Мама села на кухне, положила голову на стол. Я стояла рядом, не зная, что делать.

— Мам, — сказала я. — А может, не ходить больше?

— А как же мы? — спросила она. — На что жить?

— Папа…

— Папа болеет, — перебила она. — И неизвестно, когда поправится. А на что мы будем есть? Ты подумала?

Я замолчала. Не подумала. А надо было.

— Оль, — сказала мама, поднимая голову. — Ты большая уже. Должна понимать.

— Понимаю, — ответила я, хотя не понимала ничего.

— Говорят, молокозавод закроют, — сказала задумчиво мама. — Вообще всё закрывают. Что будет? Мы молоко сдавали, хоть какая-то копейка. А теперь никак.

Я смотрела на неё — растерянную, испуганную, не похожую на себя. Обычно мама была сильной. Она умела утешить, успокоить, найти выход. А сейчас она сама нуждалась в помощи.

— Иди спать, Оля. Завтра рано вставать.

— А ты?

— А я ещё посижу.

Я ушла на веранду, но не спала. Лежала на раскладушке, смотрела в окно, на звёзды, и думала. О маме, о папе, о деньгах, о том, что лето кончается, а осенью будет школа, новые заботы, новые проблемы.

Утром папа ушёл. Я не слышала, как он одевался, как выходил. Проснулась — а его уже нет. Мама сидела на кухне, пила чай.

— А где папа? — спросила я.

— Ушёл, — ответила она.

— Куда?

— Не знаю.

Я смотрела на неё. Она не плакала, не злилась. Просто сидела и смотрела в окно.

— Мам, — позвала я.

— Что?

— Ты не волнуйся. Он вернётся.

— Вернётся, — кивнула она. — Куда денется.

День прошёл как в тумане. Я кормила кур, готовила обед. Светка играла во дворе, не понимая, что происходит. А я смотрела на дорогу, ждала, не покажется ли папа.

Он вернулся только к вечеру. Я увидела его из окна — шёл по пыльной дороге, шатаясь, грязный, оборванный. На лице — синяки, на руках — ссадины. Я выбежала на крыльцо.

— Папа! — закричала я.

Он поднял голову, посмотрел на меня. Глаза у него были мутные, невидящие.

— Папа, что с тобой?

Он ничего не ответил. Прошёл мимо, в дом. На кухне мама стояла у печки, спиной к нему. Она не обернулась.

Папа взял ковш, налил воды, выпил. Мама молчала. Я стояла в коридоре, смотрела на них и чувствовала, как внутри всё сжимается.

— Вова, — сказала мама, не поворачиваясь.

— Что? — голос у папы был хриплым, чужим.

— Ты где был?

— Нигде.

— А это? — она показала на его руки, на лицо.

— Упал.

— Упал? — мама повернулась. — Или тебя побили?

— Какая разница? — он отвернулся.

— Мне есть разница. Я твоя жена.

— Да иди ты! — зло прорычал он.

Мама побледнела.

— Что ты сказал?

— Ничего, — он махнул рукой и вышел.

Мама осталась стоять у печки, глядя на дверь. Я не знала, что делать. Подойти? Обнять? Сказать что-то?

— Мам, — позвала я тихо.

— Иди, Оля, — ответила она. — Иди к себе.

Я ушла на веранду. Села на раскладушку, обхватила колени. За окном темнело, зажигались звёзды. Папа сидел на крыльце, курил. Мама гремела посудой на кухне. Обычный вечер. Но всё было не так, как раньше.

Продолжение здесь 

Это 17 глава в романе "Лето перемен"