МКОУ "СОШ с.Серафимовка"

В туфле у девочки была спрятана маленькая фотография: папа и мама. Она не знала, что её отца, легендарного командарма Иеронима Уборевича, уже нет. Мира будет искать и ждать его долгие годы… Отец Миры, Иероним Петрович Уборевич, появился на свет в самом конце 1895 года в литовской деревушке Антандрия. Родители были бедными крестьянами, в восемь лет мальчик уже батрачил, помогая семье, пас скот по окрестным полям, а в редкие свободные часы учился. Упорство и врождённый ум помогли: реальное училище в Двинске Уборевич окончил с золотой медалью, затем два года учился в Петроградском политехническом, а следом было Константиновское артиллерийское училище, и снова — диплом с отличием. В 1916 году Иероним ушёл на фронт, в 1917-м подпоручик Уборевич вступил в партию большевиков. Легендой его сделала Гражданская война. К двадцати трём годам он уже командовал армией. На Южном фронте его называли «первой скрипкой» — за то, как точно и безошибочно он руководил наступлением. Строки про «штурмовые ноч

Его нашли в 1966 году — четыре пионера из лагеря «Алсу» шли по горной тропе и наткнулись на останки в лесной балке у Севастополя. В руке скелета был зажат пистолет. Редкий японский «Намбу» образца 1925 года. Именно по нему и опознали. Так история узнала, где закончился путь Юры Рацко. Мальчику было двенадцать лет, когда его приняли в партизанский отряд. И тринадцать — когда он навсегда остался в Монастырской балке. Юра родился в Хабаровске в 1929 году, но почти всё сознательное детство прошло в Севастополе — портовом городе у самого края Крыма. Он успел закончить пять классов. Читал, бегал с мальчишками, знал каждый переулок. Обычный советский ребёнок с Чёрного моря. Война пришла летом 1941-го. А уже в сентябре его родители ушли в лес. Оба. Отец и мать — стали партизанами в отряде Михаила Якунина, базировавшемся в землянках Монастырской и Тёмной балок, у сёл Алсу и Атлаус в предгорном Крыму. Юра остался один. Точнее — он не остался. Он пошёл следом и попросил принять наблюдателем. Кома

Она шла, держа маму за руку. Вокруг — тысячи людей с чемоданами, узлами, колясками. Старики, дети, женщины в нарядных платьях. Многие несли самое дорогое. Кто-то прихватил швейную машинку — говорили, на новом месте пригодится. Дине было тринадцать лет. Отец ушёл на фронт. Они с мамой шли, потому что так было написано в объявлении, расклеенном по всему Киеву. И никто — буквально никто — не знал, куда именно они идут. Это история о том, как работает ложь в промышленных масштабах. Не просто пропаганда, не просто слухи. Механизм, выстроенный так точно, что жертвы сами приходили к месту собственной казни. Аккуратно. Организованно. С вещами. Киев пал 19 сентября 1941 года. Немецкие войска вошли в город, и сразу стало ясно: это не просто оккупация, а нечто другое. Уже с первых дней евреев начали избивать прямо на улицах, в очередях у водонапорных колонок. Синагоги оцепили, прихожан вывезли. Их больше никто не видел. На берегу Днепра потом находили мешочки с молитвенными принадлежностями — рас

В 1970‑е годы в ленинградский Дом офицеров пригласили ветерана. Он поднялся на сцену медленно, опираясь на палочку. На груди — Золотая Звезда Героя. Лица у него не было. Сплошной ожог, шрамы, пересаженная кожа. В зале повисла тишина. Ветеран начал рассказывать о своих боевых товарищах. О себе — ни слова. А потом, в самый сильный момент своего выступления, снял тёмные очки. Зал охнул. Два солдата в первом ряду упали в обморок. Это был Леонид Георгиевич Белоусов — человек, которого судьба пыталась уничтожить дважды, а он, вопреки всему, дважды вернулся в строй. 1938 год, старший лейтенант Белоусов, истребитель Балтийского флота, получил приказ подняться в воздух на своей «Чайке» (И‑153) — перехватить нарушителя границы. Погода резко ухудшилась, разыгралась метель. Лётчик не стал покидать машину, решил сажать «вслепую». Удар о землю оказался чудовищным. Топливные баки рванули, истребитель стал пылающим факелом. Товарищи вытащили Белоусова из огня уже обгоревшим — лицо, руки, грудь превра

Её лицо, застывшее в бронзе, сегодня смотрит с герба Тимашевского района Краснодарского края. Фигура старенькой женщины, одиноко сидящей на скамейке в окружении девяти голубых елей. Епистиния Фёдоровна Степанова — простая, неграмотная кубанская крестьянка. Женщина, чья жизнь стала символом величайшего материнского подвига и невыносимой жертвы, принесённой одной семьёй на алтарь Победы. За свою жизнь она потеряла девятерых сыновей. Все они сложили головы на полях сражений, защищая свою страну. Епистиния (домашние ласково звали её Пестя) родилась в 1882 году на Украине. Семья переехала на Кубань в поисках лучшей доли, но в дороге отец надорвался и умер. С восьми лет девочка батрачила на богачей: пасла скот, нянчила чужих детей. Зимой, когда она просила у хозяев хотя бы теплую юбку, ей отвечали: «Работай получше — согреешься». В 16 лет её выдали замуж за крестьянина Михаила Степанова. Началась череда бесконечных беременностей, родов и тяжелой работы в поле. В крестьянских семьях того врем

Июнь 1941: первые дни войны и надежды Ленинградское лето 1941 года начиналось безмятежно. Шестилетняя Маша Варламова вместе с мамой и братом жили на даче под Гатчиной – играли в саду, гуляли по Павловскому парку, ждали приезда отца на выходные. 22 июня семья неожиданно узнала о войне. Отец, врач-психиатр, служивший в Ленинграде, приехал только 28 июня, прямо на Машин седьмой день рождения. Он старался приободрить семью: "Да, война началась, но в Ленинграде всё спокойно… Не волнуйтесь, всё будет хорошо", – успокоил он жену и детей. В те дни многие ленинградцы верили, что война скоро закончится победой – месяц-другой, не больше. Однако уже в июле оптимизм сменился тревогой. Фронт стремительно приближался к Ленинградской области. Семье Варламовых пришлось спешно вернуться в город одним из последних поездов из Гатчины 16 июля 1941 года. Почти сразу в Ленинграде ввели продуктовые карточки – с 18 июля 1941 года без них нельзя было купить даже хлеб. С каждым месяцем нормы выдачи снижались:

Начиная с зимы 1941 года Ленинград медленно умирал. Сначала с улиц исчезли бродячие собаки. Потом голуби. Потом дошла очередь до домашних питомцев. К марту 1942 года в городе на Неве, по свидетельствам выживших, не осталось ни одной кошки. Их съели. Кто осудит? Людям давали 125 граммов хлеба на детей и служащих, 250 – на рабочих. В домах не было дров. Водопровод замёрз, и единственным источником тепла оставались люди друг у друга – пока в человеке ещё теплилась жизнь. Но она теплилась всё хуже. Весной 1943 года у запертой двери коммуналки на Большой Подьяческой улице, 11, собралась необычная толпа. Люди плакали. Приходили смотреть на чудо. Это была история о коте который выжил вопреки всему. ***** В комнате номер пять, за высоким окном с двойными рамами, заклеенными бумажными полосами крест-накрест, жила семья Вологдиных. Вера Николаевна, её мать и дядя. В первую блокадную зиму, когда кончились последние запасы, дядя, в мирное время добродушный, уравновешенный человек, начал требовать

В архиве Пензенского детдома № 1 сохранилось личное дело воспитанницы Натальи Хаютиной, год рождения 1930-й. На самом деле девочка родилась в 1932-м, но ей прибавили два года, чтобы поскорее выпустить в самостоятельную жизнь. Фамилию тоже записали чужую, по первому мужу матери. Настоящую следовало забыть, потому что настоящая была Ежова. Пятнадцатого августа 1937-го нарком внутренних дел Николай Ежов подписал оперативный приказ НКВД №00486, и приказ этот был о детях. Жёны осуждённых «изменников Родины» подлежали аресту и заключению в лагеря на пять-восемь лет, а их отпрыски, от грудничков до пятнадцатилетних, отправлялись в детские дома. Казённой гербовой печати на конверте с приказом, надо полагать, хватило бы на то, чтобы перевернуть двадцать пять тысяч детских жизней. К октябрю тридцать восьмого у репрессированных родителей было изъято 25 342 ребёнка, из них 22 427 передали в детдома Наркомпроса, а остальных разобрали по родственникам (тем, кто не побоялся). Вот и подумайте, читат

НОЧНОЙ ПОЕЗД, ИЗМЕНИВШИЙ ВСЁ 1952 год. Ночной поезд Москва – Минск покачивается на стыках рельсов. В купе друг напротив друга сидят двое: солидный, чуть грустный мужчина в элегантной шляпе и молодой украинский писатель Богдан Чалый, редактор киевского детского журнала «Барвинок». Делегация советских писателей едет на юбилей белорусского поэта Якуба Коласа. Они разговорились. Час, другой, третий. За окном давно стемнело, попутчики в соседних купе уснули, а эти двое всё не могли остановиться. И вдруг Николай Носов, а это был именно он, достал из портфеля несколько отпечатанных листов и протянул Чалому. «Вот, почитайте. Это начало...» Чалый читал, и глаза его загорались. На листах оживал удивительный мир маленьких человечков-коротышек, живущих в Цветочном городе. А главным героем был хвастливый непоседа в голубой шляпе по имени Незнайка. «Николай Николаевич, присылайте главы по мере написания! Будем печатать сразу, не дожидаясь окончания!» Это был беспрецедентный случай. Журналы всегда ра