Душевные истории

Муж и жена шли по торговому центру. Они поссорились. Вернее, жена поссорилась. Придралась к интонации, припомнила старые ошибки, высказала свое мнение об умственных способностях мужа и сама себя завела. Шла и злилась. Смотрела на мужа искоса. И думала. Думала о том, какой он непривлекательный. Совсем лысый стал. Толстый такой. Одышливый. Одет как-то неопрятно, вот даже вещи хорошие, но он умудряется неопрятно выглядеть. Он как старик, вот. Щеки бульдожьи, косматые брови. Угрюмый. Надо уйти от такого противного старика. Она-то совсем другая. Ей не дашь ее годы, пятьдесят восемь. Да и разве это годы? Вон звезды замуж выходят за молодых артистов и богачей, только сегодня читала про такое. И она следит за собой, у нее красивая прическа, идеальный макияж, красивое платье, туфельки на каблучке. Она так привлекательна, элегантна и еще молода. И с таким старым бульдогом идет. И живет. Эта жена зашла в магазин, мужу велела на лавочке ждать, там в холлах стояли лавочки. А то стыдно заходить-то с таким. Выбирала жакет, несколько взяла, пошла в примерочную. И вдруг по пути увидела пожилую женщину. Лицом к лицу. Морщины, круги под глазами, увядшая шея... И вдруг эта жена поняла - да это же зеркало. На колонне по пути в примерочную зеркало. И безжалостный дневной свет. И знаете, когда смотришь в зеркало подготовившись, - там один человек. А когда внезапно себя увидишь или сфотографируют неожиданно, - другой человек получается. Совсем не такой красивый. Мягко говоря. Хотите узнать, как на самом деле выглядите - посмотрите на свои случайные фотографии… На те, которые сделаны, когда вы не ожидали. Из зеркала на женщину смотрела немолодая, мягко скажем, женщина. Изумленно и недовольно смотрела. Отражение. Вот что это было. Она сама. Вот кто это был. И женщина постояла перед зеркалом с вещами в руках. Потом отнесла жакеты на вешалку. И вышла из магазина. Подошла к мужу и села рядом. Взяла его за руку. И тихонько заплакала, прижавшись к мужу-то. А тот ничего не понимал, расстроился, все спрашивал: что случилось, Светочка? Ты чего? И смотрел коричневыми добрыми глазами из-под кустистых бровей. Почти седых. Лысый толстый человек с добрыми глазами. Который так постарел. И стал некрасивым, - так думала жена недавно. Пока не увидела себя в зеркале, - по-настоящему. И не поняла в один миг, как и она постарела. Мы стареем вместе. Если выпадет такое счастье. Потому что это счастье. Вот такое оно. Вместе стареть. Так они сидели на лавочке вдвоем в огромном торговом центре, под зеленым искусственным деревом, которое никогда не пожелтеет. И не опадут его пластиковые листья, - оно неживое. А живые стареют и меняются. Просто иногда не понимают этого. А потом понимают. И обнимают близкого человека. Неважно, как он выглядит, - важно, что он есть. Пока еще есть. И мы есть. Есть дети и внуки. И еще есть жизнь, которую можно жить - вместе. И жена тихо попросила прощения. "Прости меня!". А муж сказал, что вообще не сердится ни на что. И улыбнулся. И поцеловал жену. И сказал ей, что она красавица. Он и правда так считал. И пока рядом тот, кто так считает, - мы и правда красавицы. Близкий - наше лучшее зеркало... Анна Кирьянова Подпишись на нас, чтобы ничего не пропускать!

Пронзительный рассказ 13-летней девочки из Краснодара который она прислала на всероссийский конкурс дневников приёмных семей: "Я ничего не помню. Я не хочу ничего помнить. Я хочу забыть то, что иногда мелькает в моей голове. Я родилась сразу четырехлетней. Долго-долго не могла понять, что со мной происходит. Какая-то серая пелена окутала и скрывала мое раннее детство. Все в тумане, хмурое, злое… Постоянное чувство беспомощности и постоянный плач моего маленького брата. Он все время хочет есть. И плачет. И плачет. Этот плач преследует меня и сейчас. Смотрю на рыдающего ребенка на улице, и сердце замирает. Я вглядываюсь в его личико — нет, не худой, в руках бублик. Смотрю на его маму — красивая, молодая, хорошо одетая… трезвая! Так что же ты плачешь?! У тебя все есть! Так и хочется крикнуть этому мальчишке — постой, не реви, прекрати рыдать! Ты даже не понимаешь, какой ты счастливый! Обними свою маму и не отпускай! Никогда не отпускай!!! Больше всего на свете я боюсь потерять маму. Мою мамочку, у которой я родилась, когда мне было четыре года. Помню, как ждала свою биомаму, биобабушку в приюте. Помню, как бабушка пришла. Я сегодня не ела конфеты и отдала их ей, попросила передать Ванюше. Она взяла. А через неделю принесла мне их как угощение… только половину. Я была рада и этому. Бабушка сказала: «Жди меня», и больше я её никогда не видела. «Добрые» люди сказали, что меня вряд ли заберут. Мама пьет, бабушка пьет, папа сказал, что я не его дочь. В приемную семью меня тоже не возьмут, потому что ко мне довесок идет — Ваня, мой братишка, а он больной. Никому не нужны больные дети. Я сразу все поняла. Я и не ждала, я знала, что никому не нужна. Если родные люди не приходят за мной, значит, я плохая. Самая плохая девочка на свете. Это я во всем виновата! Это из-за того, что я не могла успокоить вечно плачущего брата, нас забрали из дома. Я готова к любому наказанию. Когда не ждешь, не надеешься — становится легче. Все вокруг безразлично. Мне было все равно, что я ем, что пью, во что одета, куда нас ведут, зачем. Я уснула, даже не уснула — я умерла. Сначала внутри, а затем мое тело, поддерживая меня, не захотело жить. Мне было очень плохо. Больно. Но я это заслужила. Уколы, капельницы, таблетки и тишина… долгая изнуряющая тишина. Вдруг — у моего уха чье-то дыхание. Голос. Неожиданно стало тепло и мягко. Я открыла глаза. Кто-то держит меня на руках. Без суеты, как-то неспешно, нежно, но очень крепко. Кто-то меня покачивает и шепчет на ухо невнятное. Вспомнить не могу, то ли песня, то ли молитва. Я быстро закрыла глаза. Вдруг это сон и он уйдет. Нет-нет! Сон, не уходи! Мне так хорошо сейчас! Именно этот момент я вспоминаю чаще всего. Это была моя первая встреча с мамочкой. Её сын заболел. В больнице Мише стало легче, он заснул. Мама уложила его и, укутав меня в свою кофту, качала меня на руках. Помню её руки, поглаживающие мои волосы и убирающие их с лица. Помню её запах, помню шепот у моей щеки. Помню, как боялась открыть глаза. Как слезы предательски лились из глаз по щекам, как мама вытирала их мягкой ладошкой. А затем её слезы начали падать на меня. Я помню, как завыла… не заплакала, а завыла, как собачонка. Боль, которая сидела во мне, вырвалась наружу в самый неподходящий момент. Не открывая глаз, я выла. На всю больницу. Прибежали врачи и забрали меня у мамы. Я не могла простить себе, что не сдержалась, ведь если бы я молчала, объятья продолжались бы вечно. Следующий раз я увидела маму уже в «Ависе». Время, которое она навещала меня, было очень тяжелым. Я изо всех сил старалась не верить, не ждать её. А может, просто ничего не понимала. Сейчас сложно сказать. Однажды утром мама забрала меня домой. Такой красивой я еще никогда не была. На мне было все новое. Платье, колготочки, туфельки, кофточка и даже нижнее белье. В этот день мы оставили прошлое навсегда. В новой жизни у меня было все. Кровать и стол, подушки и игрушки, полный шкаф красивой одежды и волшебные книги. Были Миша и Лиля. Не было лишь Ванюши… Первое время я боялась шевелиться. Старалась меньше говорить и есть. Хотела понравиться маме и папе или хотя бы не мешать им. Я не знала, как надо себя вести. И все ждала, когда же будет плохо. Когда наказание найдет меня. Все изменилось, когда мама сказала, что никогда и ни за что не отдаст меня никому! Что бы я ни сделала. Сказала, что я её ребенок, а она моя мама. И это решено не нами, а судьбой. А судьбе видней. Так что, сказала мама, давай пошалим! Сколько куч осенних листьев мы разбросали в этот день! Родители закапывали нас с Мишей в листву. Мама сплела яркие веночки на головы, и мы стали похожи друг на друга. Ваня появился в доме совсем неожиданно. Я его не узнала и долго не верила, что это мой брат. Когда я поняла, кого мама привела домой, ужас наполнил меня. А вдруг он будет плакать, баловаться, шуметь?! Нас заберут из дома. Я умоляла Ваню вести себя тише, не отходила от него, чтобы он не испортил чего. А если бы испортил, мама этого бы не заметила. А случалось с Ваней что-то постоянно. Братик плохо ходил, тянул ножку, и ручка не работала совсем. Он все ронял и разбивал, а мама только смеялась и обнимала его. Скоро я поняла, что Ване тоже не грозит изгнание, и я перестала волноваться. Любую свободную минутку я стараюсь проводить с мамой. Мы часами сидим и болтаем о том о сем. Помню, как в большой компании мамины подружки вспоминали, с каким весом и ростом родились их дети. Как они первый раз увидели своих малышей. У меня земля из-под ног ушла. Я не могла дышать. Мама улыбнулась и сказала, что Мишенька родился 3800 и 52 см, Машенька родилась 3200 с ростом 47 см, а Ванюша 2700 с ростом 45 см, а Лиличка 2100 и 44 см, и рассказала, как первый раз нас увидела, какие мы все были хорошенькие и родненькие и что она почувствовала. Я так мечтала, чтоб это было правдой, что вскоре поверила в эту прекрасную сказку и заменяла ею свои тяжелые воспоминания. Мама часто укачивала меня, завернув, как малышку. Обожаю эти моменты. И даже сейчас, когда меня что-то волнует, сажусь рядом с мамой, беру ее за руку и понимаю, что нет ничего родней, чем этот запах, добрая улыбка, заботливый взгляд. Удивительно, но где бы я ни была, чем бы ни занималась, у меня перед глазами мамины глаза. Они могут быть веселыми, грустными, радостными или тревожными, уставшими или искрящимися. И всегда любящие! Мама смотрит на меня с гордостью или тревогой… но никогда с безразличием или упреком. Я, вернее мы все, стараемся быть похожими на нашу маму. И желаем всем детям на земле видеть такими мамины глаза". ______________________________ Спасибо за Ваши классы и комментарии, это очень ценно 🧡 Другие истории читайте в группе👇

Не торопясь, Миша выехал из двора своих друзей и направился в сторону своего дома. Ехал Миша на самом деле медленно, аккуратно, уступая дорогу лихачам-любителям, да и не только им. По радио звучала какая-то красивая спокойная песня на английском языке. В салоне стало уже тепло, Миша зевнул «Что-то сон срубает, надо поскорее домой». На повороте в свой двор, он остановился, и стал искать место для парковки. «О, отлично, моё место свободно!» Но в это же мгновение, Миша заметил, что с другой стороны, ему навстречу, двигается автомобиль, его не любимого соседа. И движется он целенаправленно на его, Мишино, свободное место. «Ну уж козёл, хрен тебе сегодня! Привык блин на моём месте пастись, посмотрим, кто первый!» И с этими словами Михаил газанул так, что весь двор услышал рёв его мотора. На приличной скорости, колесо машины наскочило на бордюр, машина подпрыгнула и выскочила на газон, но это не остановило водителя, у него даже не было времени посмотреть в зеркала, его цель — свободное место на парковке. Съезжая с газона, Миша включил заднюю скорость, времени осторожничать, не было… Магнитола, вторила его настроению, выдавая энергичную, забойную музыку. Колонки работали на полную мощь. «Нет, не успеешь, моё место, моё! Слышишь?» Двигаясь на задней скорости, Миша машинально посмотрел в зеркало заднего вида. Он успел заметить две тени… А после, удар… Что-то стукнуло по его багажнику и задние колеса почувствовали препятствие. Михаил быстро нажал на тормоз. «Боже мой! Не может быть…» Не чувствуя ног мужчина вышел из машины. То, что он увидел, фактически остановило его сердце. — Наташа! Наташка. Рядом с автомобилем лежала его жена. Она не дышала… — Вставай! Вставай! Ну, что ты? Вставай! Наташ вставай! Михаил пытался привести жену в чувства, делал искусственное дыхание, со всей силой тряс её… Но всё было бесполезно. Кто-то незнакомый сказал ему, что вызвали скорую помощь. Вокруг машины, собралось много людей. Миша сидел на земле прижимая к себе безжизненное тело жены. «А где Никита?» Вдруг резкой болью отдалось в его голове. «Где сын?» И в этот момент, он услышал тихий стон, который раздавался из-под машины. Чужой женский голос прокричал — Смотрите, здесь ребенок! Он жив! Скорее! В голове Михаила всё плыло. Полиция, чужие лица, соседи, врачи… — Мужчина! Мужчина! Вы меня слышите? Вы папа мальчика? Я еще раз спрашиваю, Вы папа? Словно из тьмы перед ним появилось лицо женщины, это была врач. — Мужчина, Вы меня слышите? — Да, да, я Вас слышу. — Так это Вы отец мальчика? — Да, я его отец. — Мы забираем его, ему срочно нужна операция. Вы едите? — А Наташа? Как же она? — Это Ваша жена? Её уже не спасти, крепитесь. Опять всё в тумане, дорога, врачи, Никита с маской на лице, больница, коридор, лица, одни чужие лица… Всё это время Михаил держал в своих ладонях детскую ручонку. Как будто он боялся, что сын уйдёт, оставит его, его — нерадивого папашу… — Нет, Вам дальше нельзя! Ждите здесь! — Он мой сын! Я с ним! — Вам же сказали, ждите здесь! Мужчина! Отпустите руку мальчика, Вы мешаете нам! Дверь перед ним громко захлопнулась. Так громко, что вздрогнуло всё тело. — Спасите его! Спасите, я прошу Вас! «Что же я натворил? Господи за что?» Михаил с громким стоном рухнул в кресло. Голова ничего не соображала, он не мог поверить в то, что произошло. Наташа, её лицо было перед его глазами. «Прости меня! Что же я натворил-то Наташ? Что я натворил? Никиту, сына увезли на операцию. Что мне делать?» Сердце сжималось в груди, давили слёзы, и громкий стук в висках, такой сильный, что больше ничего не было слышно… Эти минуты, эти часы ожидания, они сводили с ума, останавливали сердце, эти белые халаты… Все, кажется все кто проходил мимо, своим видом говорили ему «Ты убийца! Ты убил свою жену и сына! Ты убийца!» И вот долгожданная минута, открылась дверь, вышел врач… Лицо врача было мрачным, он что-то начал говорить. Но в эту минуту у Михаила громко зазвонил телефон, так громко, что кроме этой мелодии, ничего не было слышно. Врач продолжал, что-то говорить, а телефон всё звонил и звонил. Миша пытался его отключить, но это ему не удавалось. Вскоре мелодия телефона заполнила всё пространство, ничего кроме этого звука… «Это же мелодия Наташи! Кто-то звонит с её телефона!» — Алло! — Миш, ты где? Мы ключи забыли. Стоим тут тебя ждем в подъезде. Хорошо, хоть сосед дверь подъездную открыл, иначе вообще замёрзли бы. — Наташ это ты… Ты жива? — Ты чего там, перебрали что ли? Жену уже не узнаёшь? А ну быстро домой! Только сейчас Михаил заметил, что сидит за рулём своей машины. Посмотрел в окно. Он во дворе своих друзей, рядом с их подъездом. Мужчина не сразу смог сообразить и поверить, в то что это реальность, что все эти кошмары были сном… «Господи спасибо тебе!» во весь голос он прокричал эти слова «Спасибо тебе Господи!» Такой радости он не испытывал, наверное с самого детства, настоящая, радостная радость! Рука машинально потянулась к зажиганию… «Ну уж нет! Такси, значит такси!» Миша вышел из машины и с огромной улыбкой на лице, направился в сторону дороги, пешком. Если история Вам по душе, нажмите: Класс, мне будет очень приятно)

ОТВЕТНЫЙ ТОСТ: - А я пью не за свои 20, когда я была сочная как персик, но тебе досталась надкусанная, не за свои 30, когда была игривая как шампанское и тебе доставалась только пена, и не за свои 40, когда я была крепкая как коньяк и ты распивал его на двоих. Я пью за свои 50, когда я кислая как щи, а ты рад бы похлебать - да нечем! Если история пришлась Вам по душе, нажмите Класс, мне будет очень приятно

Муж решил отдохнуть от меня и детей и сбежал к свекрови. Вернулся — и ахнул. — Я собрал сумку. Поживу у мамы. Я устал от этого табора, — заявил Вадим, даже не посмотрев на Лизу и Артёма, которые замерли в коридоре. Они стояли с рюкзаками, только что вернувшись из школы, и впервые в жизни услышали, как отец назвал их не детьми, а помехой собственному отдыху. Слово «табор» повисло в воздухе прихожей — тяжелое, гулкое и липкое, как пролитый на линолеум сироп. На самом деле, последние месяцы мой муж уставал исключительно выборочно. На то, чтобы продавить диван до состояния гамака — сил хватало. На бесконечное листание новостной ленты — тоже. На яростный спор с незнакомым коллегой в интернете о судьбах мировой экономики — пожалуйста, энергия била ключом. А вот проверить у Артёма задачу про скорость двух поездов или выслушать Лизу после ее танцевального кружка — тут у «добытчика» начиналась внезапная энергетическая блокада. Он носил свою усталость как тяжелую корону, требуя, чтобы перед ним расступались, говорили шепотом и подавали ужин строго по расписанию. — Очень приятно, царь, — спокойно сказала я. Истерику устраивать я не собиралась. — Только перфоратор не забудь. Вадим моргнул. Он явно ждал, что я сейчас брошусь ему на шею, начну отбирать сумку и клясться, что дети отныне будут ходить по струнке, а я перестану просить его вынести мусор. — Они уже большие, — бросил он, натягивая куртку и оправдывая свой побег. — Ничего с ними не случится, если пару дней без отца посидят. А я не железный. — Конечно, не железный, — кивнула я. — Железный у нас только старый системный блок под столом, и тот дребезжит. Счастливого пути в санаторий имени матушки. Когда за ним с грохотом закрылась дверь, в квартире стало неестественно тихо. Я пошла на кухню достать из холодильника сок. Артём сидел за столом, бессмысленно ковыряя пальцем клеенку. — Мам, а если я шумный, папа теперь всегда будет уходить? — спросил сын не у меня, а куда-то в потолок. И вот тогда вся моя ирония на секунду встала комом в горле. Шутки кончились. Одно дело — воевать со взрослым мужиком за право на отдых, другое — видеть, как твой ребенок пытается вписать себя в рамки отцовского комфорта. Я подошла, обняла его за плечи и твердо сказала: — Папа ушел не потому, что ты шумный. А потому, что забыл, как быть взрослым. И мы с этим разберемся. Тем временем «экспедиция на Марс без скафандра» в лице Вадима достигла пункта назначения. Раиса Николаевна, моя дорогая свекровь, звала Вадима к себе не из слепой материнской жалости. Она была женщиной невероятно практичной. Раз сын поссорился с женой и «временно свободен от семьи» — значит, его можно использовать по прямому назначению. Капкан Раисы Николаевны захлопнулся с неотвратимостью гильотины на следующее же утро. Сначала она накормила его пирожками, жалостливо охая над его «худобой», а потом достала листок бумаги. Список дел. Вадим позвонил мне в среду. Судя по гулкому эху, он стоял на бетонном полу. — Ир… — голос у него был, как у подстреленной цапли. — Она заставила меня перестилать полы на балконе. А завтра мы едем на дачу. Ей приспичило корчевать старый пень и вывозить хлам с чердака. — Смена деятельности — лучший отдых! — радостно откликнулась я. — Ты же за покоем ехал? Наслаждайся тишиной и физическим трудом. Он сбежал на третий день. Ввалился в нашу прихожую вечером пятницы — помятый, пропахший пылью, старыми досками и полным поражением. Бросил свой баул на пол с таким тяжелым звуком, будто привез в нем кирпичи с дачи. — Я голодный, как волк, — возвестил Вадим, скидывая кроссовки. — Что на ужин? Он ждал, что наказание окончено. Что я сейчас радостно метнусь к плите греть борщ, забуду все обиды, а дети выбегут с криками счастья... Подпишись на нас, чтобы ничего не пропускать!

Брат привёз нотариуса к умирающей маме. А я привезла кое-что поинтереснее Когда мама первый раз не узнала меня, я сидела на краю её кровати и держала её за руку. — Девушка, — сказала она вежливо. — А вы кто? — Мам, это я. Оля. — Какая Оля? У меня сын Серёжа. Я кивнула. Улыбнулась. Сходила на кухню. Закрыла дверь в ванной. И там, у раковины, выла минут пятнадцать в полотенце, чтобы она не услышала. Деменция — это не «бабушка забывает выключить плиту». Деменция — это когда твоя мама, которая в девяносто третьем продавала на рынке носки, чтобы вытащить нас с братом, смотрит на тебя как на чужую тётку и спрашивает, не из собеса ли ты. Серёжа в это время был в Турции. Всё-инклюзив, пять звёзд, жена в шёлковом платке на фоне бассейна. Я знаю, потому что сторис смотрела. А я брала отпуск за свой счёт, перевозила маму к себе, нанимала сиделку на те часы, что была на работе, и платила сто двадцать тысяч в месяц за лекарства, памперсы, неврологов и анализы. Серёжа звонил раз в две недели. Бодрым голосом. — Оль, ну как мама? — Так же, Серёж. — Ты держись там. Если что — звони, я приеду. «Если что» — это в его понимании было «если умрёт». Тогда — да. Тогда он бы приехал. Очень быстро. Дело было в маминой квартире. Двушка в Кузьминках, шестой этаж, окна на парк. Мама там прожила сорок лет. Папа в этой квартире умер. Мы с Серёжей в этой квартире выросли. Квартира была оформлена на маму. Завещания не было. Я об этом не думала. Честно — не думала. Я думала, как сделать так, чтобы мама дожила до весны без пневмонии. А Серёжа, как выяснилось, думал о другом. Позвонил он мне в среду вечером. — Оль, слушай. Я тут с юристом проконсультировался. В общем, надо маму к нотариусу свозить. Пусть дарственную оформит. На меня. Я молчала секунд десять. — Что? — Ну а чего? Я мужик, я старший… — Ты на два года младше. — …я сын. По-русски — квартира должна сыну отойти. Тебе муж твой пускай покупает. А я разделю по справедливости потом, ты не переживай. — Серёж, — я говорила медленно, чтобы голос не сорвался. — Мама не понимает, какой сегодня день. Она меня не узнаёт. Какая дарственная? — Ну в её хорошие моменты. Бывают же хорошие моменты. — У неё нет хороших моментов, Серёжа. У неё деменция. Средняя стадия. Есть заключение невролога. — Оль, не нагнетай. Я в субботу приеду с нотариусом. Своим. Хорошим. Который всё понимает. — Который всё понимает за деньги. — Не хами. Он бросил трубку. Я стояла на кухне и смотрела на чайник. Чайник свистел уже минуты три. Я не слышала. А началось всё, конечно, не вчера. Серёжа всегда был «золотым». Мама его обожала. Я не обижаюсь — это правда было видно. Серёжа — мальчик, поздний, желанный. Я — «ну, девочка тоже хорошо». Серёжа учился на тройки — мама говорила «зато добрый». Я закончила школу с медалью — мама сказала «зубрила, в людей надо вкладываться, а не в книжки». Серёжа в двадцать пять разбил мамину машину — мама взяла кредит, чтобы починить. Я в двадцать восемь развелась с алкоголиком и пришла домой с чемоданом — мама сказала: «Ну, сама виновата, не удержала мужика». Я не злилась. Я научилась не злиться где-то к тридцати. Просто перестала ждать. А когда у мамы началась деменция — первой это заметила я. Потому что я звонила. Каждый день. А Серёжа — на праздники. Перевезла к себе — я. Сиделку нашла — я. Памперсы, неврологи, МРТ — я. И вот теперь Серёжа едет с нотариусом. Я не спала всю ночь. Лежала и думала. В четыре утра я встала, заварила себе кофе и открыла ноутбук. Во-первых, я уже полгода назад, как только мама первый раз забыла, как меня зовут, отвела её к неврологу. Поликлиника, всё официально. Диагноз — «деменция альцгеймеровского типа, умеренно выраженная». Бумага на руках. С печатями. Во-вторых, я записала видео. Не одно. Несколько. Как мама смотрит на меня и спрашивает «вы из собеса?». Как она зовёт папу — папа умер двенадцать лет назад. Как она пытается есть кашу вилкой и плачет, потому что «вилка не работает». Я записывала не для суда. Я записывала, потому что психолог мой сказал: «Ольга, вы потом эти видео сотрёте. А пока — записывайте. Это поможет принять». Не стёрла. В-третьих, я позвонила Кате. Катя — моя подруга со школы. Катя — нотариус. Не «свой нотариус за деньги». А просто нотариус, который двадцать лет работает по закону. — Кать, привет. Слушай. У меня вопрос. Катя выслушала. Помолчала. Потом сказала: — Оль. Записывай. Сейчас будет инструкция. В субботу Серёжа приехал в одиннадцать утра. С ним — нотариус. Мужик лет шестидесяти, в дорогом пальто, лицо такое… скользкое. И жена Серёжи — Кристина. В шубе. Зачем в шубе в квартиру — не знаю. Видимо, для убедительности. — Оль, привет, — Серёжа полез обниматься. Я отстранилась. — Раздевайтесь. Проходите. Мама сидела в кресле в гостиной. В чистом халате, причёсанная. Я её утром помыла, накормила, дала таблетки. Она смотрела телевизор. Шёл «Поле чудес», повтор. Мама любила Якубовича. — Мамуль! — Серёжа кинулся к ней. — Мамочка моя, как ты? Мама посмотрела на него внимательно. — Здравствуйте, — сказала она вежливо. — А вы по какому вопросу? Серёжа замер. Нотариус кашлянул. — Сергей Николаевич, — сказал он вполголоса. — Вы говорили, что мама в адекватном состоянии. — Она в адекватном! — зашипел Серёжа. — Мам! Это я! Серёжа! — Серёжа, — повторила мама. И вдруг улыбнулась. — Серёжа в школе. Ему рано забирать. Кристина в шубе закатила глаза. Я стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела. — Серёж, — сказала я. — Может, чаю? — Оль, выйдем. Мы вышли на кухню. Он закрыл дверь. — Оль, ты что творишь? — зашептал он. — Ты ей чего дала? Успокоительное? — Я ей дала её обычные таблетки. По назначению невролога. А она такая всегда, Серёж. Каждый день. Это и есть деменция. Я тебе говорила. — Так. — Он потёр лицо. — Слушай. Нотариус — нормальный мужик. Он не будет придираться. Если мама подпишет — он заверит. Понимаешь? — Понимаю. — Так не мешай тогда. Иди погуляй час. Я посмотрела на брата. Тридцать девять лет, лысеющий, в брендовом свитере. Мой младший брат. С которым мы в детстве на даче строили шалаш из старых одеял. — Серёж, — сказала я тихо. — Последний раз спрашиваю. Ты понимаешь, что мама — больной человек? — Понимаю. — И ты всё равно хочешь, чтобы она подписала дарственную? — Оль, мне квартира нужна. У меня ипотека. У Кристины бизнес встал. Я её потом продам, рассчитаюсь, тебе долю отдам. Честное слово. — Честное слово, — повторила я. — Да! — Хорошо. Я открыла дверь на кухню. И позвала: — Заходите, пожалуйста. Все. В кухню вошли нотариус, Кристина и… Катя. Моя Катя. В деловом костюме, с папкой. Серёжа моргнул. — А это кто? — Это, Серёж, тоже нотариус. Екатерина Андреевна. Мой нотариус. Я её заранее пригласила. Знаешь, на всякий случай. Скользкий нотариус в дорогом пальто как-то сразу потерял в скользкости. Поправил воротник. — Я, пожалуй, пойду, — сказал он. — Сергей Николаевич, вы меня не предупредили о… осложнениях. — Куда вы пойдёте?! — взвился Серёжа. — Я вам заплатил! — Я верну. И — реально — достал из кармана конверт, положил на стол и быстро ушёл. Только пальто мелькнуло. Кристина в шубе осталась стоять с открытым ртом. — Серёжа, — сказала Катя ровным голосом. — Я как нотариус обязана вас уведомить. Совершение сделки с лицом, страдающим деменцией, без согласия органов опеки — это раз. Без медицинского освидетельствования на момент сделки — это два. Такая сделка ничтожна. И — это уже не как нотариус, а как друг семьи — то, что вы пытались сделать, попадает под сто пятьдесят девятую статью УК. Мошенничество. В крупном размере, учитывая стоимость квартиры. Серёжа побледнел. Реально побледнел — я думала, так только в книжках пишут. — Ты… — он повернулся ко мне. — Ты что, на меня в полицию заявить хочешь? — Не хочу, Серёж. Пока. Но если ты ещё раз — ещё один раз — приедешь к маме с какими-нибудь нотариусами, или попытаешься её куда-нибудь увезти, или вообще что-нибудь предпримешь — заявлю. У меня всё задокументировано. Невролог, диагноз, видеозаписи. Я даже ваш сегодняшний разговор записала. Извини. На диктофон. Я показала телефон. Кристина закрыла рот. Открыла. Снова закрыла. — Серёжа, поехали, — сказала она. — Просто поехали. — Подожди, — он сел на табуретку. — Оль. Ну ты чего. Ты что, родного брата сдашь? — Серёж. Ты на сторис из Турции лайки ставил, пока я маме памперсы меняла. Какой ты мне родной? — Я деньги тебе переводил! — Двадцать тысяч в августе. Один раз. На лекарства уходит сто двадцать в месяц. Серёж, ты не помогал. Ты делал вид. А теперь ещё и квартиру. Я налила себе воды. Выпила. — Вот что мы сделаем, — сказала я. — Я сейчас не побегу в полицию. Потому что — да, ты мой брат. И потому что маме будет больно, если она это поймёт. Если ещё поймёт что-нибудь. Но мы с тобой пойдём к Кате. На неделе. И оформим соглашение. О том, что ты отказываешься от любых притязаний на мамину квартиру. В обмен я не подаю заявление и не показываю никому диктофонную запись. И квартира после… — я запнулась, — после, когда время придёт, будет делиться по закону. Пополам. Как положено наследникам первой очереди. Не больше, но и не меньше. — Пополам? — оживился Серёжа. — Пополам. С учётом того, что я понесла расходы на маму. Все чеки сохранены. Их я вычту из твоей доли. По-честному. Он что-то прикинул в голове. Лицо у него стало кислое. — Это сколько ж получится… — Это получится примерно поровну. Если ты, конечно, в ближайшие годы не начнёшь маме помогать. Тогда твоя доля будет расти. Хочешь — приезжай на выходных, сиди с ней. Я тебе сиделку отменю и буду засчитывать твои часы по тарифу сиделки. Триста рублей в час. По-божески. Серёжа молчал. — Договорились? — Договорились, — буркнул он. — Прекрасно. Кать, оформишь? — Оформлю, Оль. Кристина в шубе наконец-то очнулась. — Серёжа. Поехали. Уже. Они ушли. Без чая. В прихожей, когда Серёжа уже надевал ботинки, он вдруг поднял голову. — Оль. А ты вот сейчас… ты так уверенно говорила. Ты вообще другая стала. — Какая «другая»? — Не знаю. Жёсткая. Я посмотрела на брата. — Серёж. Я не жёсткая. Я уставшая. Это разные вещи. Жёсткая — это когда есть силы. А я просто… больше не могу делать вид, что всё нормально. Закрой дверь как следует, она плохо защёлкивается. Он ушёл. Я вернулась в гостиную. Мама всё ещё смотрела «Поле чудес». Якубович крутил барабан. — Мам, — сказала я. — Кушать будешь? — А вы кто, девушка? — спросила мама. — Я Оля. Твоя дочка. — Оля… — Мама задумалась. — Оля. Да. У меня есть Оля. Хорошая девочка. На пианино учится. Я не училась на пианино. Это была я в семь лет. В её голове я была в семь лет. — Да, мам. Это я. Кашу будешь? — Буду. Я пошла на кухню греть кашу. И впервые за полгода — впервые — мне почему-то стало легче. Не радостно. Нет. Просто — легче. Как будто кто-то снял с меня рюкзак, который я тащила, не замечая. Через две недели Серёжа подписал у Кати соглашение. Подписал молча. Ещё через месяц он первый раз приехал к маме. Посидел два часа. Покормил её супом. Уехал. Не Бог весть что. Но — лёд тронулся. Знаете, что я поняла за этот год? Что иногда родного человека спасает не любовь, а граница. Чёткая. С документом и печатью. Любовь — она ведь у нас как? «Ну он же брат». «Ну она же мать». «Ну надо понять». А иногда не надо понимать. Иногда надо просто открыть папку и положить на стол. Так быстрее. И всем понятнее. Кто здесь поступил хуже: брат, который приехал за квартирой, или мама, которая всю жизнь закрывала на это глаза? И можно ли вообще такое простить? Спасибо за Ваши Классы и Комментарии, это очень ценно 🧡

— Полиция? — Да, слушаем вас. В трубке несколько секунд было тихо. Дежурный уже решил, что связь оборвалась. Но вдруг послышался совсем детский голос: — А... вы можете приехать? — Что случилось? — Тебе нужна помощь? Снова тишина. Потом мальчик тихо, почти шёпотом, сказал: — Мне просто очень одиноко... Дежурный замер. За двадцать лет службы он принимал сотни звонков. Сообщения о драках. Пожарах. Авариях. Домашних скандалах. Но такого вызова он не слышал никогда. Он посмотрел на старшего лейтенанта, снял наушники.. тот негромко сказал: — Илья... Поезжай. Кажется, этому мальчику действительно нужна помощь. Через двадцать минут патрульная машина остановилась возле старой пятиэтажки на окраине небольшого российского города. Подъезд был обычный. Облупившаяся краска. Старые почтовые ящики. Запах свежевымытого пола. Дверь открылась почти сразу. На пороге стоял худенький мальчик лет шести. В футболке с динозавром и домашних штанах. Он будто ждал именно их. — Это... вы полиция? — Мы. — Заходите... Квартира была маленькой, но очень аккуратной. На столе лежала раскраска, несколько карандашей и недоеденный бутерброд. В углу тихо работал старенький телевизор. И больше никого. — А мама где? — спросил Илья. — На работе. Она в больнице санитаркой. Сегодня до утра. — А папа? Мальчик пожал плечами. — Он давно ушёл... Илья присел рядом. — Как тебя зовут? — Егор. — Так почему ты решил позвонить именно в полицию? Мальчик долго молчал. Потом тихо ответил: — Потому что больше некому... Он опустил голову. — У меня нет друзей. Во дворе все старше. Мама всё время работает. Сегодня я целый день ни с кем не разговаривал... Я подумал... Может, полиция сможет приехать... Хотя бы ненадолго. Илья почувствовал, как внутри всё сжалось. У него самого дома рос сын. Почти такого же возраста. Каждый вечер мальчишка встречал его в прихожей с вопросом: — Пап, а что сегодня было на работе? Илья вдруг представил, что кто-то из детей может чувствовать себя настолько одиноким, что набирает номер полиции не из-за беды... А потому что не с кем поговорить. — Любишь машины? — неожиданно спросил он. Глаза Егора сразу загорелись. — Очень! — Тогда пошли. Через несколько минут мальчик уже сидел за рулём патрульного автомобиля. Осторожно держался за руль. Разглядывал рацию. Кнопки. Мигалки. Когда Илья разрешил на секунду включить проблесковые маячки, Егор засмеялся так искренне, что полицейский невольно улыбнулся. Наверное, впервые за очень долгое время этот ребёнок просто радовался. По дороге они заехали в небольшой магазин. — Выбирай. Егор долго ходил между полками. Потом остановился возле плюшевой совы. — Можно эту? — Конечно. Перед тем как уехать, Илья спросил: — Если я иногда буду заезжать к тебе после смены... ты не против? Мальчик так широко улыбнулся, что ответ был не нужен. Через несколько дней Илья действительно приехал. Привёз новую раскраску. Потом — мяч. В другой раз они вместе собирали конструктор прямо на кухонном столе. Иногда просто сидели и пили чай с печеньем. Егор рассказывал про динозавров, мечтал стать полицейским и показывал рисунки, которые успел нарисовать за неделю. Постепенно об этой истории узнали соседи. Одна женщина предложила брать мальчика гулять вместе со своим внуком. Сосед с третьего этажа записал Егора в футбольную секцию. Учительница из ближайшей школы пригласила его в кружок рисования. И вдруг оказалось, что вокруг очень много добрых людей. Просто никто раньше не замечал, что маленькому мальчику так нужна была помощь. Прошло несколько месяцев. Возвращаясь со службы, Илья иногда специально проезжал через тот двор. Теперь там почти всегда слышался детский смех. Егор гонял мяч с ребятами. Иногда спорил. Иногда проигрывал. Иногда смеялся так громко, что его было слышно на весь двор. Увидев патрульную машину, он всегда махал рукой. — Дядя Илья! Полицейский сигналил ему в ответ. Если история тронула Вас, оставьте Класс или напишите своё мнение в комментариях. Спасибо за внимание 🧡 Приглашаю Вас в свою группу. Там публикую все новые рассказы о жизни. Заходите, читайте, подписывайтесь чтобы не пропускать новые рассказы. Буду рада каждому!

Ждaл на Курскoм вoкзалe Москвы элeктричку. Подoшла жeнщина и спросила у мeня мeлочь на покупку хлeба. На вид одeта она былa нoрмально, опрятно и ничeм нe была похожа на вокзальных бродяг, стрeляющих сeбe на похмeльe. Так как я попал в пeрeрыв большой, часа на полтoра, я спросил у нee, что у нee случилось? Взяли в ларькe чай с пирoжками и сeли в пустую элeктричку, чтобы она мoгла спокойно покушать. Она рассказала мнe историю своeй жизни. Ей 60 лeт. Всю жизнь рабoтала проводницeй на поeздах, одна растила сына. Пока была живa ee мама, бабушка присматривала за сыном. Ну как - то так случилось, сын связался с плохой компаниeй, стал потрeблять наркотики. Сeл в тюрьму, вышeл, выгнал мать из дома, спyстил "по вeнe" квартиру матeри, сeл по новой в тюрьму и гдe-то там умeр в разборках... Жeнщина поeхала в Москву, дома нeт, жить нeгдe, родных нeт. Жила по вокзалам. Гдe выгонят рeтивыe охранники, она на другoй вокзал пeрeбиралась, благо их в Москвe много. На рабoту ee нe брали, мол возраст нe подходит. Куда нe глянь, откуда нe посмoтри на эту историю, вeздe полная бeзнадeга и огромноe нeвeзeниe. Что дeлать и как eй можно помочь в этой ситуации я нe знал. Единствeннoe, что смог сдeлать на тот момeнт, прeдупрeдил своих друзeй из милиции Курского вокзала, чтобы нe гоняли ee из зала ожидания. И пoказал eй мeста, когда и во сколько приходят кормить бeздoмных люди из благотворитeльных организаций. Гдe помыться, гдe можно пoлучить мeд. помощь. Оставил eй свой номeр тeлeфона. И на этoм мы расстались. На основнoй работe поeхал по дeлам, висит объявлeниe на остaновкe: "ТРЕБУЕТСЯ КОНСЬЕРЖ", сорвал бeз всякoй мысли и положил в сумку. Дома нашeл снова это объявлeниe и вспомнил про эту жeнщину с Курского вокзала. Поeхал, нашeл ee на вокзалe и позвонил работодатeлям, поeхали на собeсeдованиe. Объяснили ситуацию и ee приняли на работу. Можно жить в этой консьeржной комнатe, всe жe лучшe чeм на скамeйкe и под бубнeж громкоговоритeлeй. Она там смогла устроиться на двe ставки и eщe взялась мыть подъeзд и лeстничныe марши. Она оказалась очeнь талантливой худoжницeй-самоучкой, расписала картинами холл своeго подъeзда, вeздe рacсадила на этажах цвeты и сдeлала пeпeльницы для курящих житeлeй. Подъeзд был выставлeн на конкурс лучшeго подъeзда в районe. Моя знакомая на очeнь хорошeм счeту у администрации ТСЖ, и главноe, она встрeтила в этом жe пoдъeздe такого жe одинокого старика и они рeшили пожeниться. Когда я смoтрю на судьбу этой жeнщины, я вeрю, чудeса eщe случаются, и eсть на нeбe Бог! Я нe мог спать ночами, думал ну как мoжно eй помочь? Что тут мoжно сдeлать для нee? Пройди я мимо объявлeния, была бы она eщe жива? Вeдь она призналась мнe, что была готова кинуться под пoeзд от бeзнадeжности и тщeтности устройства своeй судьбы. Нe пpоходитe мимо нуждающихся судeб, друзья! Будьтe вниматeльны вoкруг сeбя. Автор: Сeргeй Филимoнoв Подпишись на нас, чтобы ничего не пропускать!

— само как то вырвалось. Переживает. Спрашивает у меня, где можно схорониться на пару дней. 17 сентября. Хозяйкин хахаль полез за тапочками и вляпался в… историю. Кот сидел на шкафе и делал вид, что вытирал там пыль. Хахаль полез за ним, на#нулся и сломал руку. Я от смеха упал вместе с люстрой на хозяйку. По календарю — благоприятный день. 19 сентября. Хахаль пока не приходит. Хозяйка налупила тапком кота. Теперь он со мной не разговаривает. Я то причём? 20 сентября. Подкинул коту записку с предложением мира. Тот долго делал вид, что умеет читать. В итоге сожрал её и сказал, что согласен. Кажется, я его недооценивал. Перепрятал дневник. 22 сентября. Рубились с котом на щелбаны в камень-ножницы-бумагу. Неинтересно с ним играть. Потому что кроме бумаги он ничего поставить не может. Теперь лежит на кровати и жалуется на головную боль. 23 сентября. Приходил сантехник. Попросил ключ на шестнадцать. Я ему подал. Что за привычка — падать в обморок? 25 сентября. Опять поп, опять кадило. Попросил его сильно не дымить. Он сказал, что раз деньги уплочены, надо потерпеть. Намекнул ему про откат. Он сделал вид, что перестал меня слышать. 26 сентября. Сказал коту, что в герани много витаминов. Что будееет… 27 сентября. Хозяйка второй день спит со светом. Я периодически выключаю. Мешает же… Каждый раз засыпаю под молитву. По-моему, Есенин лучше писал. 28 сентября. Отмечали день рождения кота. Пили валерьянку, катались на шторах, пели песни. Вечером сидели на подоконнике. Кот ходил по парапету и кричал, что если упадёт, то ни фига не будет, потому что у него девять жизней. Таким дурным по пьяни становится… 29 сентября. Хреново… Молока бы… 30 сентября. Смотрели с котом Animal Planet. Говорит, что все львы тупые качки, потому что сидят на анаболиках. Мне кажется, просто завидует. 2 октября. Сказал коту, что если сидеть в коробке, реально можно похудеть. Хожу, ржу… 3 октября. Завтра к нам в гости приезжает хозяйкина мама. Ждем-с… 4 октября. Вот и дождались. Приехала мама хозяйки. Встречал её хлебом-солью. То есть крошками на кровати и солью в чае. Не люблю гостей. Кот сказал мне, что я — социофоб. Не спорю. 5 октября. Хахаль в гипсе приходил знакомиться с мамой. Такой наглости не выдержал даже толерантный кот. Все таки нассал. В ботинок. В правый. 6 октября. Кот отхватил и от хозяйки и от Зинаиды Захаровны — её мамы. Хахаль воздержался. Кот перенес все героически. Потом спрашивал у меня — похож ли он на Жанну Дарк. Откуда он про неё знает? 7 октября. Играли с котом в футбол пробкой от шампанского. Зинаида Захаровна наступила на неё и влетела лбом прямо в шкаф. Теперь называем её Зинедином Зиданом. За глаза, конечно же. 8 октября. Хозяйка жаловалась Зидану на меня. Она ответила, что это все бред и убрала мою чашку с молоком. Это война. Карфаген должен быть разрушен. 9 октября. На экстренном заседании, кот объявил себя нейтралитетом. Предатель! Ничего, сам справлюсь. 10 октября. Ночью душил бабку. Хоть бы хны! Теперь она ещё и храпит, как сивый мерин! 11 октября. Сегодня в два часа ночи, хозяйка и бабка столкнулись лбами у холодильника. Встреча кишкоблудов на Эльбе, блин! 12 октября. Воевать нет настроения. Весь день валялся на кровати с бабкой, смотрел 27 сезон «Поле чудес» на DVD. Ржал с её комментов. 14 октября. Рассуждали с котом о теории струн. Сошлись на том, что на шестиструнке слабать «Восьмиклассницу» гораздо проще. 15 октября. Включили отопление. Наконец-то! Кот думает, что фильм «Батареи просят огня» о работниках ЖКХ. 16 октября. Сказал коту, что если залезть на обеденный стол, то этим он утвердит своё лидерство в квартире. Тот долго сомневался, но полез. Хозяйка появилась как всегда внезапно. Пролетая мимо меня, он успел обозвать меня говном. Два раза. 17 октября. Ночью шептал бабке на ухо, что ей пора домой. Она встала и пошла жрать пельмени. Женщины… Никакой логики… 18 октября. Кот решил бросить есть kitekat. Ходит злой, нервный. Ночью пять раз ходил на балкон, типа в туалет. Kitekat’ом несёт за версту. Сорвался, но продолжает утверждать, что может бросить в любой момент. А не бросает, потому что это его успокаивает. 19 октября. Кажется, бабка собирается домой. Слава Перуну! 20 октября. Устроили бабке проводы. Кот насрал (!) ей в галоши. Видать, она его тоже достала. Бабка не заметила, так и потопала. Научил кота мочить краба. Достойный поступок. Прощай, Зинедин! Ты навсегда останешься в наших сердцах! Мы запомним тебя такой — в галошах, полных говна… 22 октября. Уронил на хозяйку икону. Моя миска вернулась на место. Кажется, мы начинаем находить общий язык. 23 октября. Сказал коту, что когти лучше всего точатся о мягкую мебель. Теперь сидит в запертой кладовке и орёт матерные частушки о Домовых. Кстати, некоторые очень даже ничего. 24 октября. Хахалю сняли гипс. Приходил сегодня. Изучаю анатомию. Пишут, что очень легко ломается ключица. На ней и остановимся. 25 октября. Хозяйка хочет завести собаку. Кот ссыт во всех смыслах и углах. Посмотрим, кто кого… Надеемся, что вам понравилась статья и отличное настроение сопровождало вас весь день. Если история пришлась Вам по душе, нажмите Класс, мне будет очень приятно

Что там? Как она? Как он? А вдруг? Нет, они профессионалы… А если… Я не успел ей сказать… Мы вчера не договорили… — Ну что вы! Наши врачи – настоящие знатоки своего дела! Наберитесь терпения и ждите, — сочувственно улыбается Марина, наш страж врат в таинственное помещение операционной, где, аки солнце, горит над столом светильник, помогая, как предписано инструкцией, персоналу разглядеть сокрытое… Маринка еще молодая. Ей тридцать восемь, но уже закрашивает седину. Она сама рассказывала нам на какой–то вечеринке, хотя я бы и не догадался… Она утверждает, что ранняя седина – это наследственное, но мне кажется, каждый наш «провал», каждое «мне очень жаль», которое сказано после Марининых «Ну что вы…» крадёт у нее год жизни. Считается, что со временем ты просто выгораешь, черствеешь, каменеешь, и тогда седина растёт медленнее. Но это снаружи. Внутри всё в ней… …Ждите за дверью! — улыбаясь и поправляя шапочку, говорю я, потом, натянув на лицо маску, ухожу, слыша за спиной просьбы постараться. И я постараюсь. Я сделаю всё, как учили, и даже больше, а дальше – воля Бога. Я столько раз просил других ждать за дверью, а теперь это сказали мне… … Впервые я увидел Риту на рынке какого–то приморского посёлка. Мать тогда отправила нас с папой в отпуск, мне было лет двенадцать. Мы с отцом сняли домик, какую–то дачку, обжились, и отец разрешил мне послоняться по окрестностям, пока он приготовит что–нибудь на обед. — Ракушки! Ожерелья из ракушек! — кричала Ритка звонким голосом, стоя в тонком, ярком, как радуга, сарафанчике у прилавка. На дощатой поверхности разложены нанизанные на нитки ракушки – бусы, браслеты, подвески на стену. Они сверкают и переливаются перламутром, привлекая внимание отдыхающих, выбравшихся за фруктами и овощами. — А не мала ты ещё торговать? — пристаёт к Рите какой–то мужичонка с портфелем. — Вот заявлю, что детский труд… Но за Риту вступается стоящая справа от неё кругленькая, красная, как помидорчик, женщина. — Да со мной она, со мной, чего шум поднимать! Не могу ж я двумя глазами за тремя прилавками наблюдать. Вот помощницу себе нашла. Идите, идите своей дорогой! Мужчина качает головой и уходит, а я вижу, как девчонка обнимает ту женщину, они о чём–то шепчутся. Торговля у Риты идёт бойко, разомлевшие на солнце женщины–курортницы готовы купить у неё все, что только можно. Да и вещи–то красивые, искусно сделанные. Девчонка то и дело кладёт в карман сарафана деньги, радостно улыбаясь… На следующий день я уже стоял радом, насобирав выброшенные прибоем куски ракушек, отшлифованные стёклышки, кораллы. Рита усмехнулась, оттолкнула меня плечом, ещё громче заголосила: — Ракушки, ожерелья, бусы, подвески!.. У меня так никто ничего и не купил. Хотя нет, одна сердобольная старушка дала мне десятку за ракушку, похожую на осьминога. Я был зол. Я не привык к неудачам. В городе я всегда был среди первых, а тут… — Возьми у матери лак, — собирая остатки своего товара, бросила Рита, отвернувшись от меня. — Какой лак? — буркнул я. — Для ногтей. Им можно красить ракушки, они станут блестеть. — Мать в Москве, — покачал я головой. — А у меня вообще нет мамы… Так мы и познакомились. Рита потащила меня к себе домой, дала целый флакончик перламутрового лака, показала свою мастерскую – верстачок в углу, лежащие на нём инструменты. Она сама высверливала дырочки в ракушках, закрепляла ниточки, подбирала цвета. — Но сначала надо ж всё это проварить. Пахнет так себе, но зато потом всё хорошо будет! — смеясь, рассказала она. Я мало что понял, но кивнул. Потом мы уже вместе ходили на берег, собирали в большую корзину ракушки, вываривали их на летней кухне у Ритки. — Самые красивые — на дне, — как–то сказала она. — На дне моря. Ты умеешь нырять? Я не умел. Я плавал хорошо, но нырять боялся, всегда купался под присмотром отца. Ходить одному в воду он мне не разрешал. — Конечно! — кивнул я… Дня через три она позвала меня за собой. — У нас есть лодка. Надо отплыть от берега, я покажу, куда. Там на дне много ракушек. Будем нырять! — её глаза светились таким восторгом, будто она открыла мне самую свою сокровенную тайну. Рядом с ней я чувствовал себя малышом, но очень старался казаться храбрым. Я помню, как мы сели в лодку, Рита стала грести, потом сказала, чтобы на вёсла сел я, а она, устроившись на корме, свесила руку в воду, медленно перебирая пальцами и улыбаясь. Она любила море. — Оно – как второе небо, только теплое, — говорила она… Моя Рита… Мы ныряли, я ни разу, кажется, не доплыл до дна, пугливо выныривая на поверхность. Рита всё видела, но молчала. Она знала, что я гордый, не хотела унижать меня советами или смешками. Только один раз сказала: — Всё придёт само. Когда это будет надо, всё придёт!.. Мы не заметили, как пролетел день. Отец хватился меня, искал в посёлке, собрали народ, бегали по берегу. Мы же были за небольшим островком, не видели суеты и не слышали криков… А потом Рита нырнула неудачно, как–то глупо развернувшись и черканув спиной об острый край скалы. Она испугалась, выпустила воздух изо рта и пошла ко дну. Я ждал её в лодке, видел, как гонит ветер белые, пушистые барашки волн, пена ударялась о борт лодки, шипела и пропадала, хрипя. Я понял, что что–то случилось, прыгнул в воду и, вдохнув, поплыл вниз, туда, где виднелся красный купальник девчонки. Я не мог её вытащить, это оказалось тяжело, но тут сверху на меня упала тень кого–то большого, сильного. Это был Ритин отец… Он вытолкнул нас обоих наверх. Рита кашляла, я плакал. Боже! Как стыдно сейчас об этом вспоминать, но я плакал навзрыд. Ритин отец, дядя Андрей, довез лодку до берега, отвел меня домой, унёс Риту. На следующий день он, завидев меня на крыльце их домика, крикнул, чтобы я остался за дверью, чтобы ждал, он сейчас выйдет ко мне и надерёт уши. Вот это: «Жди за дверью»… Эта преграда, отделяющая меня от страшного лица дяди Андрея… И я, как лапоть, стоял и ждал за дверью, слышал, как плакала Рита, видел в окошко, как она хватает отца за руки, виснет на нём. Он просто испугался, уже «задним числом», за вчерашний день, он просто очень любит свою Ритку… Торговля ракушками на этом была закончена. Меня не пускали к морю без пригляда, Риту отец отправил к родственникам в горы. Мы даже не попрощались, но перед отъездом в Москву я нашёл на скамеечке у дома ракушку, большую, очень красивую, покрытую перламутровым лаком. Это Риткин подарок… Прощальный… Мы выросли, я много чудил в последних классах школы, у меня было много увлечений, в том числе и романтических. Я хорошо целовался, и девчонки млели от моего взгляда. Я гонял на мотоцикле, который брал у Дэна, своего соседа. Девчонки визжали, хватая одной рукой меня за накаченный пресс, а второй – свои разлетающиеся юбки… Моё разгильдяйство закончилось армией. Там я немного поутих, как будто мозг наконец заполнил черепную коробку, и в ней перестал гулять ветер. А когда вернулся, не стало отца. Мама сказала, что он ушёл прямо у неё на руках. Это было моё первое близкое знакомство со смертью… … Я понял, что хочу быть врачом как–то внезапно, даже не знаю, может, это и к лучшему. Все решения потом, которые приходили ко мне вот так, молнией, оказывались правильными. Профессия выбрана, но меня накрыла паника, что я всё забыл – химию, биологию, — всё, что учил в школе. Мать нашла мне репетиторов, я грыз гранит науки, а вечером опять гулял с девочками. Я был любвеобилен… Мединститут принял меня хорошо, было интересно, трудно, но чувство, что я сел именно в свой поезд, меня не покидало. Потом, при знакомстве с очередной пассией, я гордо протягивал ей руку и говорил: «Виктор. Вскрываю черепные коробки.» Девушка смеялась. А ракушка так и лежала у меня в ящике письменного стола. Риту я помнил… В моей жизни было три случая не очень хорошо закончившихся отношений, мы съезжались, потом ссорились, я бросал всё и уходил, девчонки плакали, звонили мне, но я не возвращался. Я вскрывал черепные коробки… … Рита возникла передо мной совершенно случайно. Она сидела в баре, я тоже часто приходил туда. Она пила коктейль, разговаривала с подружками, всё такая же красивая, как тогда, в детстве. Я, вдруг оробев, уставился на неё. Это было со мной впервые. Сердце так ухало в груди, что, кажется, на меня косились окружающие, ведь оно своим стуком мешало им слушать музыку. Дождавшись, пока подруги, наконец, отойдут, я бочком подкрался к Рите, сел рядом. Она машинально подвинулась, даже не глядя в мою сторону. — Девушка, купите ракушки! Ожерелья, браслеты, подвески… — прошептал я ей на ухо. Рита вздрогнула, повернула голову, улыбнулась… Через год мы поженились. Рита окончила архитектурный, я уже получил диплом врача, мы жили, как все, пока... …Какой–то лихач влетел в нашу машину, пока мы с женой стояли на перекрестке и ждали зелёный сигнал светофора. Это произошло так внезапно, я даже не успел испугаться, да и сейчас, когда я, упершись лбом в прохладную металлическую дверь, стою, закрыв глаза, я еще не испуган. Это шок. Когда он отпустит, станет страшно по–настоящему, по–звериному. Я видел, как осознание постепенно вползает в мозг у других, и вот тогда в их глазах разливается ужас… Я вытащил Ритку из машины, осмотрел. Удар пришёлся по касательной, её задело больше, я отделался, кажется, только легкими ссадинами. Рядом остановились какие–то ребята, вызвали скорую, я сказал им, чтобы указали моё имя и должность, как будто от этого машина сможет взлететь и добраться до места за секунду. — Закрытая черепно–мозговая, везём в… — фельдшер, глядя на меня, называет мою больницу. Я киваю. — Пропустите! Да разойдитесь же! — кричит он на зевак. Чужое горе всегда собирает множество зрителей. Те вытягивают шею, кто–то даже вынул телефон, снимает… Пусть. Если хочет, пусть потом пересмотрит всё то, что увидел, меньше будет лихачить за рулём… — Вам бы тоже осмотреться! — уже в машине кивает мне фельдшер. — Потом. Я норм. Что с показателями? Так… так… Я играю во врача. Перед глазами всё плывёт, вокруг предметов я вижу сияние, всё–таки сотрясение, видимо… Но я играю во врача. Потому что Рита – моя жена, я не могу оставить её! Я тыкаюсь взглядом в мониторы, Ритка пытается улыбаться, потом её губы обвисают. — Как ты? — спрашиваю, странно слыша свой голос как будто в трубе. — Устала, — приподнимает жена брови. — Вить, ты же всё сделаешь, да? Ты же закончишь в гостиной ремонт, пока я тут валяюсь?.. Я чувствую, что начинаю злиться. Именно из–за этого чёртова ремонта мы оказались на перекрёстке, ездили выбирать обои. Они теперь разбросаны по проезжей части, наверное, все размотались… Да и пёс с ними! Я злюсь, но Рите сейчас это не нужно. Я улыбаюсь, киваю. Ремонт? Плёвое дело! Обои – за день поклею. Паркет? Два часа и можно танцевать!.. Мы купили квартиру, ребята! Да, купили, ну в ипотеку взяли, если быть точным. Первичка, без отделки. Рита хотела всё сама… Она у нас дизайнер… Сама всё… И за рулём сама… И теперь сама закатывает глаза, потому что свет кажется ей слишком ярким… Мы врываемся в Приёмное, нас уже ждут. Палыч, Батя, Горыныч, Пастушков – все на месте, стянулись по первому зову. Все, кому я могу доверять. Но себе – в первую очередь. Батя, зав отделением нейрохирургии, давно должен быть в аэропорту. Он с женой летит на Мальдивы. Летел… — Потом. Туда рейсы регулярно ходят. Уж на какой–то прыгну! — отмахивается он. Ребята начинают работать. Они щупают, смотрят, режут одежду, опять щупают, светят Рите фонариком в зрачки. Я что–то лепечу про диагнозы и симптомы, они кивают. — Вить, ты бы отошёл, а, — просит Палыч, дородный детина. — Я тебя позже осмотрю. Сам что думаешь? — Ненавижу, — скрипя зубами, шепчу я. — Ненавижу! — Понятно. Горыныч! Витьку осмотри, надо бы головку проверить у него. Сколько пальчиков я показываю? Палыч складывает из пальцев «дулю». Я ударяю по ней кулаком, но промахиваюсь. — Сотрясение, как пить дать, — кидает Горыныч и под белы рученьки тащит меня к банкетке. Я вырываюсь, я буду с Ритой. У неё всё плохо… — Операционная готова, – передают по рации. Мы уже в лифте, я хочу сползти вниз, на пол, но вместо этого жму на дыхательный мешок… — Всё, Вить, жди тут, за дверью. Дальше мы сами, — слышу я, как во сне. — Нет! Ребята, я так не играю. Это не моя зона. Я вратарь, я должен быть на поле! Без меня игра не состоится! — кричит мозг, а тело напряжённо ударяется в заблокированные двери. Впустите! Впустите! Немедленно впустите! Я кричу? Нет. Только в воображении. Рядом стоит Марина. Сейчас она скажет свою идиотскую фразу: «Что вы! Наши врачи – настоящие профессионалы, надо просто немного подождать…» — Молчи, – качаю я головой. Она кивает. Я не привык ждать за дверью, я не умею. Я всегда на амбразуру, впереди и уже, я моюсь, надеваю перчатки, я стою у стола и жду, когда анестезиолог кивнёт, сообщив что клиент дозрел. Я делаю, двигаюсь, что–то говорю, приказываю. Я ругаюсь, если вдруг операция пошла не по плану, но я внутри шара, а не за ним… Был... Теперь там мои коллеги, друзья. Но не я. Я должен им доверять. У меня правило – никогда не оперировать родных и друзей. Вот прям железное правило. Почему? Какая разница? Потому что я не могу действовать строго, не могу принимать решения за человека, с которым вчера пил кофе в местной кафешке или чьего ребёнка держал на крестинах. Не могу. И точка. И если что–то случится, я не смогу винить кого–то другого, я буду грызть себя, до последней кости, хотя все будут убеждать, что так просто сложилось, так бывает, мы не боги… Нет. У меня не должно быть. Пусть лучше, если что–то случится, то не у меня. Тогда легче... — Жди за дверью! Жди. Жди… Так говорил мой отец, приучая собаку к послушанию. Он держал в руках её миску, Герда, совсем еще щенок, прыгала и ставила передние лапы на край металлической кормушки. Отец прогонял её, потом всё повторялось снова. Герда должна была ждать, смиренно сидеть, пока отец не говорил: «Можно», и тогда она вгрызалась зубами в корм. Я сейчас как Герда. Я должен смиренно сидеть и ждать, пока кто–то поставит на пол миску с вердиктом – жива, все позади. Тогда можно дышать. А пока – жди… Жди… Жди… — Воронов, а ну–ка быстро на осмотр и перевязку! Всю стену мне измазал! — кричит наша МарьВанна. МарьВанна сегодня дежурит. Это она стянула всю «бронетехнику» в виде моих коллег, потому что тоже хорошо знает мою жену. — Нет, — упрямо говорю я. — А я сказала, да! — МарьВанна уже стоит передо мной, хватает меня за ворот рубашки и тащит за собой, как малолетнюю шпану. Эта женщина обладает недюжинной силой, говорят, она тягает в зале штанги. Теперь я верю. — Ты совсем ку–ку? — спрашивает она чуть позже. — У тебя сотрясение, а ты… Я ухожу из её кабинета, мне всё равно, что там у меня. Оборачиваюсь. — А что там с теми, другими, что в вас въехали? — интересуется МарьВанна. — Найду – убью, — говорю я. — Зачётно, Витя, вот прямо молоток! Но всё же… — Не знаю. Они отскочили в отбойник. И тут я понимаю, что даже не посмотрел в их сторону там, на месте. Я врач, я давал клятву Гиппократа, но тогда их не существовало для меня. Они там, в салоне, даже не кричали. Сколько их там было? А кто ж знает, я не смотрел. — Узнаете, скажите, — бросаю я. — Поквитаюсь. МарьВанна уверенно шагает ко мне, берет моё щуплое тело в тиски, прижимает к стене. — Значит так, Рембо, чтобы сидел тише воды, ниже травы. Рите ты нужен тут, а не за решёткой. Ты вот мне что скажи лучше, ты почему карты не заполнил?! Как можно уйти со смены и не заполнить карты! А ну марш за стол, и пиши! Завтра проверка, а у нас бардак! — она уже кричит на меня. И я ей за это благодарен…. Впервые… Послушно плетусь к кабинету. Он на том же этаже, что и оперблок. Повезло… Кабинет заперт. Я опускаюсь на пол перед ним. Опять ждать у двери. Двери, двери, двери… …— Выйди и закрой дверь с той стороны! — кричит мне учительница. Я нахамил ей, уж очень хотелось обидеть, потому что она поставила мне плохую оценку… Я закрываю дверь. … — Уйди, Витя! Дверь закрыть не забудь! — я пришёл домой, мне семнадцать. В спальне матери какой–то чужой мужик. Он прогоняет меня. С какого перепуга?! Но я вижу, как смущена мама, я послушно закрываю дверь… Двери отделают нас от других, от их чувств, слов, жизней. «Осторожно, двери закрываются!» – говорит голос в вагоне. Все знают, что надо быстро решать – по какую ты сторону двери – ту или эту. Застрянешь посередине – ты не жилец. А я как будто застрял. Тело по одну сторону, а мысли по другую. Я повторяю действия врачей шаг за шагом, по протоколу и даже больше. Я даже двигаю руками так, как делал бы это там, в оперблоке. Мне кажется, что работа идёт слишком медленно, я хочу наругаться на медсестру, но оглянувшись, вижу только пустой коридор. Я по другую сторону двери, кричать бесполезно… МарьВанна стоит надо мной, хлопает мягким кроссовком по полу. — Ну что? Наркоз ввели? — спрашивает она. Я смущённо киваю, привстаю, ползу руками по стене вверх. — Вскрыл, что нужно вскрыть? Я киваю опять. — Ну а теперь надо сосредоточиться, Витя. — На чём? — поднимаю я голову. — На картах. Я говорю ей, что всё потом, обнимаю двери оперблока, потом прижимаю ухо к металлу. Тишина… Я закрываю глаза и мысленно прохожу внутрь. МарьВанна отобрала у меня карточку, иначе я бы прошел физически. Мысленно я мою руки, скребу их, намыливаю, снова скребу… … И тут я слышу голос Риты. — Поговори со мной, — просит она. — Просто поговори. Не надо копаться в моей голове. Я буду стесняться. — Чего? — изумленно вздрагиваю я. — Своих мыслей. Мало ли, что ты там найдешь… Поговори со мной. — Сегодня с утра отвратительная погода! — начинаю я, усевшись на пороге оперблока. — Да. Пока вы меня держали на земле, вся косметика расплылась, а блузка вымокла насквозь — жалуется Рита. — Извини, я не догадался как–то… — Ничего. А знаешь, я тут подумала, может ну их, обои, надо покрасить. Точно! Покрасить стены! Мы выберем оттенок, смешаем, сделаем орнамент! Это же хорошая идея? — Отвратительная, как и погода, — отвечаю я, чувствуя, как в висках начинает пульсировать. — Почему? — Я не люблю крашеные стены, это отдаёт казёнщиной, — упрямо заявляю я. — Зато всегда можно перекрасить, — словно пожимает Рита плечами. — Нет, мы не будем ничего перекрашивать. У нас сразу все будет идеально… Я чувствую, как Рита улыбается. Не вижу, но чувствую… А потом она вдруг ныряет в море. Она зовёт меня с собой, я не сопротивляюсь. Вода тёплая, она чуть пощипывает мои ссадины, но это даже хорошо, полезно. Рита дельфином крутится впереди, я не отстаю. Но я чувствую, что мне не хватает воздуха, я всплываю, открываю рот, делаю вдох. А Рита – нет. Она всё ещё внизу. Я ныряю, она мне улыбается, но уже неуверенно, как–то растерянно. Она потерялась под водой, солнце слепит её, она не знает, где верх, а где низ, Ритка запуталась… — Что у нас? — Ничего. — Разряд! Разряд, твою же ж...! — кричит Палыч. Его лицо заливает пот, медсестра не успевает промакнуть лоб салфеткой... Палыч был на нашей свадьбе… — Нет… — Ещё! Отошли все! — орёт реаниматолог. Ритино тело взлетает вверх, судорожно, импульсивно, и падает на холодный стол. — Ну! Ритка! Ну! — это уже кричу я, кричу в воде, а Рита не слышит. Она нырнула за ракушкой, хватает её руками, но поймать не может. Я одним мощным гребком доплываю до жены, хватаю её за плечи, рывком всплываю. Рита растерянно смотрит на меня. Она испугалась… — Есть ритм. Всем спасибо, — губы Палыча дрожат, но под маской этого не видно. Палыч — скала, он монолит, он никогда не поддаётся эмоциям! Зато уже лечит язву желудка. Нервное… — Всё, заканчиваем. Не спешим! Ну!.. Я так и валяюсь на полу у двери оперблока. Я ненавижу эту дверь, но я сплю. МарьВанна дала мне что–то выпить… … — Витя! Витенька, в школу пора! Вставай, мой хороший! — кто–то приторно сладким голосом шепчет мне на ухо, щекочет. Я поёживаюсь, скривив губы. — Нет, дорогой, пора! Манка на столе, чай сам себе нальёшь! Надо мной раздаётся гогот, мужские голоса сливаются в один, я резко сажусь и сталкиваюсь лоб в лоб с МарьВанной. — Дерётся ещё! Витька, так и покалечить можно! — кричит МарьВанна, но я вижу, что она улыбается. — Вить, хорошо всё, Рита сейчас в реанимации. Душ прими и пойдёшь к ней. Я вскакиваю, как умалишённый, трясу всем руки, благодарю, лепечу. Ребята хлопают меня по спине, улыбаются. Только Палыч стоит в стороне. — Чего? — подхожу я к нему. — Было? Он кивает. Мы оба знаем, что именно было. Рита нырнула, задержав дыхание… — Ты вытащил её, — утвердительно киваю я. Мы обнимаемся. Палыч плачет. Он, бородатый богатырь, плачет на моём плече. И ему не стыдно. Он знает Риту уже много лет, она помогала им с женой обставлять квартиру. Он, Палыч, был там, за дверью, в маленьком аду операционной. Но он справился, он и Тот, Кто выше… Я увидел Риту часа через два, когда привёл себя в порядок. Она спала. Я повернулся к окну. Там всходило солнце, жёлто–оранжевое, огромное, вползающее на небо медленным маршем. Рождается новый день, день, которого могло не быть… … — Купите ракушку, молодой человек, — шепчет мне жена, сжимает мою руку. Я улыбаюсь, я готов целовать её весь день без перерыва, но мне надо работать… И пусть сегодня я опять скажу кому–то: «Ждите, вам дальше нельзя!», но скажу по–другому. Теперь я знаю, чего стоит это ожидание. Я был по ту, «ожидательную», сторону двери. Не дай Бог никому… Дай Бог каждому пережить это и утонуть потом в глазах любимой, зная, что дверь выпустила её обратно, вернув счастье… Через день после аварии мне позвонили сотрудники полиции. Они сказали, что у водителя автомобиля, который в нас врезался, случился сердечный приступ. Прямо за рулём. Ненависть во мне потихоньку погасла. Осталась пустота. Она потом заполнится чем–то – состраданием, прощением, добром… Потом, когда я увижу глаза того водителя. А пока я ухожу за дверь с горящей сверху надписью «Не входить». Я на своём месте… Автор: Зюзинские истории.