В гостях у белки

Муж втайне оформил нашу новую дачу на взрослого сына. Я не стала скандалить, а просто отдала им ключи и рассаду Полина Викторовна прикрыла за собой тяжелую стеклянную дверь стоматологической клиники, глубоко вдохнула влажный весенний воздух и поправила шарф. Ей шёл шестьдесят второй год, последние пятнадцать из которых она работала старшим администратором. Работа научила её главному: любой конфликт можно погасить, если говорить тихо, а любую истерику можно остановить, если не включаться в неё эмоционально. На работе она была скалой. Дома — заботливой, понимающей и бесконечно удобной женой и матерью. Полина спустилась в метро. Сегодня у неё было особенное настроение. Наконец-то завершилась долгая эпопея с покупкой загородного дома. Они с мужем, Михаилом, шли к этому почти пять лет. Полина вложила в эту мечту восемьсот тысяч рублей — всё, что выручила с продажи старого деревенского домика своей покойной тётки. Остальное добавляли из общих накоплений: Михаил откладывал с пенсии и зарплаты, Полина берегла каждую премию. Дом нашли чудесный: крепкий, кирпичный, с просторной верандой и старым яблоневым садом, недалеко от соснового леса. Полина уже мысленно расставила там плетеную мебель, купила семена любимых томатов и даже присмотрела в интернете плотные шторы цвета полыни для спальни на втором этаже. Сделка состоялась на прошлой неделе. Михаил, как бывший военный, взял на себя всю бумажную волокиту, заявив, что «не женское это дело — в очередях в МФЦ толкаться». Полина и не спорила. Она привыкла доверять мужу. Когда она открыла дверь квартиры, из кухни вкусно пахло жареным мясом и чесноком. Михаил сидел за столом, в очках, и удовлетворенно перебирал какие-то бумаги в прозрачной папке. — Полюшка, пришла? — он поднял на неё глаза, блестящие от гордости. — Ну всё, принимай работу. Документы на руках, выписка из ЕГРН свеженькая, с печатью. Мы теперь официально дачники! Полина улыбнулась, снимая пальто, вымыла руки и прошла на кухню. Она с нежностью посмотрела на мужа, с которым они прожили тридцать шесть лет, вырастили сына Дениса и пережили кучу кризисов. Она налила себе чаю, села напротив и потянулась к папке. — Дай-ка посмотрю. Никогда не видела, как сейчас эти выписки выглядят, говорят, свидетельства-то отменили давно. Она вытащила плотный белый лист. Пробежала глазами по строчкам: кадастровый номер, площадь участка, адрес... А потом взгляд споткнулся о графу «Правообладатель». Там черным по белому было напечатано: Смирнов Денис Михайлович. Полина моргнула. Перечитала ещё раз. Имя их тридцатичетырехлетнего сына никуда не исчезло. — Миша, — голос Полины прозвучал на удивление спокойно, хотя внутри вдруг стало невыносимо холодно. — А почему здесь Денис написан? Михаил отмахнулся, откусывая кусок хлеба: — Ой, Поля, ну а кто же ещё? Я всё логично продумал. Нам с тобой уже седьмой десяток. Не дай бог что случится — инфаркт, инсульт, кирпич на голову. И что тогда? Денису бегать по нотариусам? Полгода ждать вступления в наследство, пошлины государству платить, бумажки собирать? А так — дом уже на нём. Меньше хлопот парню будет. Полина смотрела на мужа и чувствовала, как чай в её кружке перестает казаться горячим. — Миша, но ведь мы покупали этот дом для нас. Для нашей старости. Я туда тётины деньги вложила. Свои премии... Почему ты принял такое решение, даже не посоветовавшись со мной? Михаил раздраженно вздохнул и снял очки: — Полина, ну что ты начинаешь на пустом месте? Какая разница, чья фамилия в бумажке? Мы одна семья. Денис — наш единственный сын. Марина — девочка хорошая, порядочная. Тем более, это дарственная до брака, так что в случае чего она на дом претендовать не сможет. Всё в семье осталось! Мы же всё равно там всё лето жить будем, сажать свои помидоры, воздухом дышать. Ты что, сыну родному пожалела? — Я не сыну пожалела, Миша, — тихо ответила Полина, аккуратно кладя документ обратно в папку. — Я просто поняла, что у меня нет своего дома. И права голоса в собственной семье у меня тоже нет. — Глупости какие! — фыркнул муж. — Вечно ты драму разводишь там, где всё по уму сделано. Завтра пятница, Денис с Мариной приедут, на двух машинах поедем на дачу. Там работы непочатый край. Надо окна отмыть после старых хозяев, полы отдраить, парник собрать. Ты рассаду-то свою упаковала? — Упаковала, — эхом отозвалась Полина. Она встала, помыла свою чашку и ушла в спальню. Ночью она не спала. Лежала, глядя в темный потолок, и слушала ровное дыхание мужа. Михаил не был злым человеком. Он не был тираном. Он просто искренне, до глубины души не считал её отдельным человеком с её собственными правами. Для него она была функцией: жена, которая накормит, мать, которая поймет, бабушка, которая в будущем будет сидеть с внуками. Функция не нуждается в собственности. Функции достаточно того, что ей разрешают пользоваться домом. Ей было горько. Горько от того, что её вклад обесценили одним росчерком пера. Горько от того, что сын, судя по всему, знал о плане отца и молча принял этот царский подарок, не спросив: «Пап, а мама в курсе?» В пятницу вечером квартира Смирновых гудела. Денис с Мариной приехали после работы, привезли замаринованный шашлык, какие-то новые шампуры и огромный торт в честь «новоселья». — Мам, мы там тебе удобрений купили, какие ты просила! — кричал из коридора Денис, стягивая куртку. — Завтра с утра с батей парник поставим, а ты пока на кухне порядок наведешь, там старая плита вся в жиру, Марина сказала, без сильных средств не оттереть. Марина, миловидная стройная девушка, виновато улыбнулась: — Полина Викторовна, вы простите, я бы помогла, но у меня на эту пыль дачную аллергия жуткая, я таблеток наглоталась, но боюсь, что от уборки совсем задохнусь. Я лучше мясо порежу. — Ничего страшного, Мариночка, — ровным тоном ответила Полина, выходя из комнаты. В руках у неё был не старый клетчатый баул, в который она обычно складывала рабочую одежду, резиновые сапоги и старые свитера. В руках у неё был небольшой, элегантный горчичный чемоданчик на колесиках. Она выкатила его в прихожую. В коридоре повисла тишина. — Поля, это что? — нахмурился Михаил. — Мы же на машинах, зачем чемодан? В пакеты бы сунула, багажник большой. — А это не в багажник, Миша, — Полина надела легкий плащ и аккуратно повязала шарф. — Я не еду на дачу. Денис растерянно заморгал: — Мам, ты заболела? Давление? — Я абсолютно здорова, сынок. Просто я вызвала такси. Через десять минут оно приедет, и я отправлюсь в спа-отель в Зеленогорске. На все выходные. Номер я забронировала ещё в среду. Лицо Михаила начало наливаться краской: — Какой спа-отель?! Полина, ты в своем уме? Там дом стоит немытый, там рассада перерастет, там участок в порядок приводить надо! Мы же договаривались! — Вы договаривались, — мягко поправила его Полина, глядя прямо в глаза мужу. — Миша, вы с Денисом купили отличный дом. Я вас искренне поздравляю. Денис, ты теперь землевладелец, это прекрасно. Но это — ваш дом. А я хотела дом для нас с мужем, куда я вложила бы свои силы, свои деньги и свою душу, зная, что это моё. Раз у меня нет дома, значит, у меня нет и обязанностей по его содержанию. — Мам, ну ты чего? — Денис шагнул к ней, в его голосе звучала неподдельная обида. — Ты думаешь, я бы тебя оттуда выгнал? Да живи ты там сколько хочешь! Это же всё наше, общее! — Сынок, я знаю, что ты меня не выгонишь, — Полина слабо улыбнулась. — Вы у меня не злодеи. Вы просто не понимаете. Я не хочу «жить сколько хочу» из милости. Я не хочу быть бесплатной домработницей и садовником на чужой территории, где меня даже не спросили, хочу ли я переписать свои сбережения на другого человека. — Это эгоизм, Полина! — рявкнул Михаил. — Раздула скандал из-за куска бумаги! Мы ради семьи старались, а ты! — Если это просто кусок бумаги, Миша, почему ты оформил его не на меня? — тихо спросила она. Михаил осекся и открыл было рот, но не нашел что ответить. Во дворе просигналило такси. — Рассада стоит на балконе, — сказала Полина, берясь за ручку чемодана. — Ключи от квартиры у вас есть. Хороших вам выходных, мальчики. Марина, проследите, чтобы они не забыли проветрить погреб, там сыро. Она вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Никто не бросился её останавливать. Они были слишком ошарашены. Два дня в Зеленогорске стали для Полины откровением. Она гуляла по сосновому лесу, плавала в бассейне, пила кислородные коктейли и спала на хрустящих белых простынях. Поначалу её грызло чувство вины. Ей казалось, что она предала семью, что поступила как вздорная старуха. Но чем больше времени проходило, тем легче становилось дышать. Она впервые за десятилетия никому не готовила завтрак, ни за кем не убирала, не решала чужие проблемы. Она просто была. В воскресенье вечером, когда она уже пила чай в ресторане отеля, ожидая такси домой, зазвонил телефон. На экране высветилось «Миша». Полина неторопливо сделала глоток и нажала зеленую кнопку. — Да, Миша. В трубке раздался тяжелый, усталый вздох. — Поля... мы помидоры твои загубили. Денис их в парник сунул, а ночью заморозок был, они и померзли все. — Ничего страшного, — спокойно ответила Полина. — На рынке рассаду купите, сейчас много продают. — Марина в субботу утром уехала, — продолжал муж глухим голосом. — У неё от пыли глаза отекли. Денис с ней поехал, в аптеку, да так и не вернулся, у них там какие-то дела в городе образовались. Я один остался. Пытался полы помыть... там эта мастика старая, я спину сорвал. И котел вырубился, я полдня в инструкции разбирался, замерз как собака. Полина молчала. — Знаешь, Поля... — голос Михаила дрогнул. — Я сидел там вчера вечером. Один. В этом большом кирпичном доме. И понял, что это не дача. Это просто стены. Холодные, чужие стены. Без тебя там нет никакой семьи. — Я рада, что ты это понял, Миша. — Я был дураком. Самонадеянным, старым дураком. Я правда думал, что делаю как лучше, как рациональнее. А получилось, что я тебя из нашей жизни вычеркнул. Он замолчал, собираясь с духом. — Я завтра звоню Денису. Мы едем в МФЦ. Сделаем договор дарения, или как там это называется. Половина — моя, половина — твоя. Денис сам вчера сказал, что мы с ним идиоты и что он на чужое не претендует. Поля... возвращайся домой. Полина посмотрела в окно. За стеклом темнели верхушки сосен, похожие на те, что росли возле их нового дома. Она не собиралась прыгать от радости или немедленно прощать всё до конца. Обида не исчезает по щелчку. Но внутри разливалось спокойное, теплое чувство — чувство возвращенного достоинства. — Я буду дома через два часа, Миша, — сказала она. — И купите завтра нормальное средство для мытья полов. В следующие выходные поедем оттирать нашу кухню. Вера Лесная

ВОПРЕКИ ВСЕМУ Вот послушайте, что расскажу про наших соседей из Берёзовки. Звали их Иван и Танюша. Их ведь в наших краях каждая собака знала. Старожилы поговаривали, что эти двое со школьной скамьи глаз друг с друга не сводили. А я-то их впервые увидела, когда сама в Заречье работать приехала. Они только-только расписались. Идут, бывало, по улице, а между ними будто искра невидимая светится. Иван к тому времени уже на тракториста выучился. Ох, и работник был! Бывало, солнце только-только край неба позолотит, а с колхозного двора уже гул его мотора раздается. Ладони у него всегда соляркой да землей пахли, мозолистые, широкие. А Танюша наша после педучилища в школу пошла, младшие классы взяла. У нее, наоборот, пальчики тонкие, ласковые. Вечно от нее мелом пахло, да яблоками спелыми, которыми ребятишки ее на переменках угощали. Разные такие, а друг без друга, казалось, и дышать не могли. Поженились они говорят шумно, всей деревней гуляли. Избу себе просторную справили, светлую. На окнах герань цветет, во дворе собака в будке цепью позвякивает, а из трубы вечерами такой вкусный дым от березовых поленьев тянется, что идешь мимо - и душа радуется. Детки у них пошли: сперва сынок Андрюша, а следом и дочка Наденька. Жили - любо-дорого посмотреть. Иван свою Таню берег так, что мужики в деревне иногда посмеивались. Приедет с поля, уставший, лицо пылью серое, а первым делом к ней: обнимет своими ручищами, в макушку поцелует, и усталость его будто ветром сдувает. В их доме всегда смех звенел. То Андрюша с отцом скворечник колотят, то Наденька с матерью пироги лепят. Я к ним бывало захаживала. Посидишь у них на кухне, выпьешь молока парного, и на сердце так спокойно становится. Но жизнь, милые мои, она ведь не всегда ровной тропинкой стелется. Иногда такие овраги под ноги бросает, что и не перепрыгнуть. Лето тогда выдалось жаркое, душное. Земля аж потрескалась от зноя. Мальчишки деревенские все дни на реке пропадали. Наша речушка, хоть и неширокая, да с норовом - омуты глубокие, вода местами ледяная, ключами бьет. Андрюше тогда двенадцать исполнилось. Как сейчас помню тот день. Я в медпункте сидела, журналы свои заполняла. Вдруг дверь распахивается, вбегает соседка их, бледная вся, губы трясутся, слова сказать не может. Схватила я сумку, бежала до реки так, что земли под ногами не чуяла. А там... Толпа стоит, молчит. И Иван на песке сидит. Огромный, сильный мужик, а плечи опущены, руки плетью висят. Вода у ног его плещется, равнодушная такая. Танюша даже не плакала. Она стояла рядом, белая, как снег зимой, и смотрела куда-то вдаль, за реку. Я к ней подошла, за руку взяла - а рука ледяная. И глаза такие, что я сама чуть не упала от той боли, что в них плескалась. Тяжело они это горе переживали. Тишина поселилась в их просторном доме. Смех ушел. Зайдешь, бывало, к ним - тишина, только половицы поскрипывают. Но, знаете, что меня тогда поразило? Они не отвернулись друг от друга. Не стали виноватых искать. Иван вечерами садился рядом с Таней, брал ее худые руки в свои мозолистые ладони и просто сидел. Долго-долго. А она голову ему на плечо положит и вздыхает тяжело. Только дочка Наденька их тогда и держала на свете. Ради нее вставали по утрам, ради нее печь топили. Годы шли. Боль понемногу травой зарастала. Наденька расцвела, в девушку превратилась. Коса русая, глаза отцовские - смешливые. В район ездила учиться. И тут снова беда в их ворота постучала. Хворь тяжелая на Наденьку навалилась. Нежданно, негаданно. Ох, сколько я тогда ночей у их постели просидела... На дворе осень поздняя, дождь со снегом в окна бьет, ветер воет, а в избе запах лекарств тяжелый висит. Танюша с лица спала, одни глаза остались. Иван свой трактор бросил, все по больницам с дочкой мотался. Мы всем селом молились, кто как умел. Да только не помогли ни врачи городские, ни слезы материнские. Забрала болезнь нашу девочку. Ушла она тихонько, только глаза прикрыла, а мы и сделать ничего не смогли. Я, грешным делом, думала тогда: всё. Конец. Такого ни одно человеческое сердце не выдержит. Душа не на месте была за них. Пришла я к ним как-то зимой, на сороковой день. Снегу тогда намело - еле пробралась в валенках по тропинке. Думала, застану их в темноте да в слезах. Открываю дверь в сени, а оттуда теплом пахнуло. Захожу в горницу. Печь жарко натоплена, дрова потрескивают. На столе чашки расставлены, а посередке блины стопочкой лежат, еще горячие, маслом блестят. Танюша сидит у окна, стопка тетрадей перед ней, она их красной ручкой проверяет. А Иван у печки сидит, деталь какую-то железную тряпицей протирает, вдумчиво так, не торопясь. Увидел меня, поднялся навстречу, стул пододвинул. - Проходи, Семёновна, - говорит, а голос тихий, но ровный. - Танюша вот пирогов напекла, садись чай пить. Смотрю я на них и думаю: батюшки, да откуда же в них столько силы берется? А Танюша тетрадки отодвинула, посмотрела на меня глазами своими глубокими, в которых вся скорбь мира застыла, и говорит тихо: - Я, Валя, вчера в школу вернулась. Там у меня первоклашки. У Петьки Смирнова, знаешь ведь, мать пьет, он в школу голодный ходит. А у Иринки куртка тонкая, мерзнет она. Как я их брошу? Кому пуговицу пришить, кого покормить, по голове погладить... Чужих-то детей, Валь, не бывает. И я поняла... Беда эта их не сломала и злобой не напитала. Все обиды на судьбу в них как-то перегорели. Осталась только огромная, нерастраченная любовь. Раз уж своим детям не довелось эту любовь отдать, они решили ее на других пролить. С тех пор их дом стал для всей деревни причалом. Двери не запирались. То соседский парнишка прибежит к Ивану - велосипед починить, то девчонки к Тане придут - задачу решить да чаю с вареньем попить. Иван по весне всем одиноким старухам огороды пахал, денег никогда не брал. Махнет рукой: "Свои же люди, сочтемся". А Танюша... Сколько она сиротских слез утерла, сколько добрых слов нашла для тех, кому тошно было. Я как-то зашла к ним в летний вечер. Солнце садится, небо розовое, кузнечики в траве трещат. Захожу во двор, а там картина... Иван сидит на скамейке под яблоней, старый уже, седой, морщины по лицу глубокими бороздами разбежались. Рядом Танюша, тоже с серебром в волосах, плед на плечи накинула. А вокруг них ребятня деревенская носится. Кто-то яблоки грызет, кто-то с их собакой играет. Иван обнял Таню за плечи, она к нему прислонилась. Смотрят они на эту детвору, и такие у них лица светлые, такие умиротворенные. Нет в них злобы на судьбу, нет обиды. Только тихая, глубокая благодарность за то, что они есть друг у друга, и за то, что могут быть нужны другим. Смотрела я тогда на них и думала: вот ведь что значит - настоящими людьми остаться. Не обозлиться на белый свет, потеряв самое дорогое, а сберечь в себе любовь. Не запереть сердце на железный засов, а распахнуть его настежь, чтоб чужой беде там место нашлось. Часто я их вспоминаю. Теперь уж они совсем старенькие стали, Иван с палочкой ходит, Танюша видит плохо. Но как встретишь их на улице - всегда вместе, всегда под руку. И от одного их вида на душе так тепло становится, что все свои собственные горести да болячки вмиг забываются. Вот ведь как бывает... Жизнь бьет, ломает, а человек, если в нем корень любви крепок, только новые ростки пускает, еще гуще прежнего. Ваша Валентина Семёновна.

Не раз встречали со своими собаками супружескую пару с фокстерьером. Мои бегают свободно, а фокс всегда на поводке. Вежливо здороваемся. Не выдержала и спрашиваю как-то: - Почему вы всегда своего на привязи держите? Пустите, пусть побегают вместе, они вон как дружат с моими. Владельцы отнекивались, а тут и рассказывают. "Наш очень любит плавать. Вы заметили - он и плавает в пруду местном на привязи. Решили мы его как-то спустить. Чего там - уже осень, вода ледком подернулась, куда ему тут деться, замерзнет и выйдет. Зря мы так подумали. Было прекрасное воскресное утро. С утра подмерзло, листьями все усыпано, красота и идиллия. Тишина и благодать. Пустили мы своего поплавать. Собак, разбивая грудью тонкий ледок на манер ледокола "Ленин", рванул на середину пруда и начал мерить его по диагонали, предусмотрительно заворачивая в паре метров от берега, чтобы не поймали и не прекратили его променад. Прудик небольшой. Гектара на два. Змейки там, жабки. Спать уже в зиму легли. Наверное. Простояли минут двадцать. Фокс продолжает плавать на средине водоема. Зовем. Ноль. Он сосредоточенно и методично плавает. Постепенно начинаем звать громче. Еще через полчаса начинаем орать. Ноль. У нас собака глухая и слепая. И вообще - сама сюда пришла. На улице пару градусов мороза. Хотя солнце и красиво. Воскресенье. Люди спят подольше. Муж плюнул и пошел домой, благо - недалеко, за надувной лодкой к соседу. Пришел с веслами, лодкой и заспанным соседом. Надули, спустили на воду, поплыли за собакой. Эта чортова собака не подпускает их к себе, продолжая плавать кругами, полосами, квадратами и прочими фигурами в двух метрах от лодки, абсолютно невозмутимо. Мужики начали потихоньку звереть. Лексикон богател. Одно весло незаметно грести перестало и превратилось в предмет, больше похожий на орудие убийства. То есть - один яростно греб, а другой, с тут же рождавшимися словосочетаниями,пытался подцепить этого любителя поплавать… В микрорайоне рядом с рощицей начал просыпаться народ. Сердобольные люди с биноклями и прочими оптиками вызвали полицию на предмет того, что садисты убивают собаку прямо в пруду, а у нас дети. Приехала полиция и потребовала немедленно прекратить и выйти. Мужики яростно крутили дули с лодки и грозили утопить и полицию вместе с ихними пистолетами. Народ подтягивался к пруду с интересом. Запахло шашлыком. Куски мяса на веревках плавали у берега. Собак плавал. Он был счастлив. Шел третий час плавания. Делегация зрителей была послана к местным моржам с просьбой. Местный морж торговался. Пустили по кругу шапку и снарядили моржа в пруд, а гонца в магазин..." Когда визжащий от злости фокс был выловлен и передан в руки владельцам, на берегу уже организовались народные гуляния с шашлыками и пивом, а спасатель фоксов морж на манер Брюса в очередной раз пересказывал историю, добавляя все новые и новые подробности. Но фокс этого не видел. Его тащили домой промерзшие насквозь владельцы, с тех пор никогда не спускавшие этого пловца с поводка. Ольга Акулова

Завтра Зоя Сергеева Ксюша плохо спит сегодня ночью, часто просыпается и смотрит на часы: завтра должно произойти важное событие в ее жизни, и она очень боится проспать. Конечно, мама зайдет и разбудит, но Ксения хочет встать сама. Ведь завтра она станет совсем взрослой — пойдет в первый класс! Школьная форма выглажена два раза, белые банты купили неделю назад, туфли начистили до блеска, ранец вечером собрали всей семьей. Девочка смотрит в окно: солнце ярко светит, на небе ни облачка. Значит, торжественная линейка состоится на улице. Ксюша соскакивает с кровати и вприпрыжку бежит в комнату родителей: — Папа, мама, вставайте! Мы опоздаем на линейку! — Ксения, еще два часа до начала! — родители взяли отгулы на работе, чтобы отвести единственную дочь первый раз в школу. Но девочка уже их не слушает. Наспех умывшись, она бежит на кухню завтракать. Эти взрослые так долго собираются! Вот уже Ксюша нетерпеливо приплясывает рядом с формой, аккуратно висящей на плечиках. — Мама, ну заплетай скорей! — девочка протягивает маме банты, резиночки, заколки. Вот и собрались: белоснежные банты размером с голову, ранец за плечами, огромный букет цветов в руках. Ксюша любуется на себя в зеркало: просто красотка! — Присядем на дорожку! — в глазах отца грусть. — И когда успела вырасти, егоза? *** На линейке Ксюша с любопытством разглядывает своих будущих одноклассников. Вон Настя, подружка из детского сада, а те девочки — из соседнего дома. И еще несколько незнакомых ребят. Растерянные и испуганные, веселые и беспечные, озорные и грустные, такие разные и такие похожие, первоклашки после линейки нестройной цепочкой заходят в свой первый класс. Молодая учительница рассаживает вчерашних малышей за парты. Ксюше очень хочется оказаться рядом с Настей. — Ксюша и Дима, вот ваша парта. «Дима? Вот этот, мелкий с веснушками? С ним сидеть?» Так Дима Пухов, мальчик из соседнего подъезда, оказывается первым школьным разочарованием Ксюши. *** Бегут школьные годы. Ксюшин класс веселый, дружный, сильный. Первый сбор макулатуры. Одноклассник Дима, упрямо сжав губы, старательно тащит в школу свою и Ксюшину связку бумаги. Генеральная уборка в классе. И опять рядом Пухов — приносит и уносит тяжелые ведра с водой. Весь класс собрался на каток. Дима заходит вечером к Ксюше и забирает ее коньки в заточку: — Как ты будешь на таких тупых кататься? Все коленки разобьешь. Начальная школа позади. Ксении плохо дается физика и геометрия. Дмитрий всегда готов помочь, объяснить. Класс первый раз идет в поход с палатками с ночевкой… Пухов тащит свой и Ксюшин рюкзак. Друзья отправляются кататься на велосипедах… девушка на крутом повороте теряет равновесие и падает. Дима мажет зеленкой разбитые Ксюшины коленки и тащит всю обратную дорогу два велосипеда. Морозной зимой Ксения подхватывает воспаление легких… Целебные лимоны приносит, конечно, Дима: — Без шапки гуляла? Пока все лимоны не съешь, не поправишься. Время летит стремительно, впереди выпускной класс, экзамены. Одноклассники делятся своими планами. Ксения мечтает об учебе в медицинском институте. Дмитрий собирается поступать в военное училище. *** Ксения плохо спит этой ночью, часто просыпается и смотрит на часы. Завтра произойдет важное событие в ее жизни, и она очень боится проспать. Конечно, родители разбудят, но так много надо успеть. Ведь завтра выпускной! Завтра Туфли на шпильках, роскошное платье, новый набор косметики, красивый маникюр, парикмахер на дом — наконец, все готово. Ксения любуется на себя в зеркало: просто красотка! — Присядем на дорожку! — в глазах отца грусть. — И когда успела вырасти, егоза? *** В большом зале накрыты праздничные столы. Вчерашние школьники растерянные и веселые, беспечные и озорные, такие разные и одновременно похожие, сидят за столами. Они вспоминают забавные случаи из школьной жизни, дают обещания, делятся мечтами и разговаривают, разговаривают… Начинается танцевальная часть праздника. Ксения нетерпеливо оглядывает зал: «Ну где же Пухов?» Звучит музыка, и девушка видит, что ее верный рыцарь танцует с подругой Настей. Впервые за все школьные годы Ксения понимает, что скоро она расстанется с Димой и, возможно, навсегда. Никто не принесет в семь утра букет полевых цветов или пакет первой черешни, не кинет снежком в окно. Девушке становится нестерпимо грустно и чуть ли не в первый раз она зовет его по имени, а не по фамилии: — Дима, подойди! Я хочу танцевать. Молодой человек нежно обнимает ее за талию и кружит в танце. «Какие у него сильные руки и красивые глаза необычного зеленого цвета. Почему я раньше этого не замечала?» — Дима, ты уезжаешь? — Да, я уже отправил документы в училище. — А как же я? — в ее голосе сквозит растерянность. — Ксюша, ты для меня — единственная девушка. Я буду ждать тебя всю жизнь, — Дима серьезен и спокоен. — Будешь мне писать? — Да. *** Курсант Пухов — один из немногих, кому девушка пишет письма в течение всей его учебы. Друзья завидуют Диме, ведь к нему на свидания, кроме родителей, приезжает настоящая красавица, его Ксюша. В один из весенних дней, когда студенты готовятся к экзаменам, раздается телефонный звонок: — Ксения Павловна? Это майор Петров. — Да? — сердце девушки учащенно заколотилось, дыхание перехватило. — Вчера в части произошло ЧП… Курсант Пухов, рискуя жизнь, спас своих товарищей. — Дима… Он жив? Где он?! Девушка бежит по улице, не замечая прохожих. Слезы застилают глаза. «Только бы успеть!» И вот уже поезд мчит ее в неизвестность, колеса стучат только одно слово: «Живи! Живи! Живи!» *** Белая госпитальная палата, лицо молодого человека сливается с подушкой. Он то ли дремлет, то ли без сознания. Ксюша тихо входит в комнату: — Дима, живи, пожалуйста, живи! Ты еще должен на мне жениться, -— девушка с трудом скрывает слезы, глядя на перебинтованного Дмитрия. — Ксюша… — в зеленых глазах боль и радость. Ксения берет в институте академический отпуск и устраивается санитаркой в госпиталь. Она отвозит Диму на перевязки и сидит рядом с ним после очередной операции, смазывает зеленкой ссадины и царапины, приносит лимоны и первую черешню, кормит с ложечки и дает воды, а на его тумбочке стоит букет полевых цветов. *** И снова на календаре первое сентября. Сегодня самый счастливый день в жизни двоих. Белоснежное платье и невесомая фата спрятаны в соседней комнате, чтобы жених не увидел наряд до свадьбы. На новой офицерской форме такие же новые лейтенантские погоны. Верная подружка Настя не выпускает из рук обручальные кольца. «Что она там говорила про Костю, Диминого друга? Надо расспросить ее подробней, у нее было такое загадочное лицо». Платье сидит на фигуре идеально, фата слегка прикрывает плечи, туфельки на шпильке, макияж и букет невесты в руках… Ксюша любуется на себя в зеркало: красотка! — Присядем на дорожку! — на глазах постаревшего отца слезы счастья. — И когда успела вырасти, егоза? Большой зал торжественно украшен, гости с нетерпением ждут жениха и невесту. Ксюше очень идет белое платье и диадема в волосах, Дмитрий неотразим в парадной офицерской форме. Молодая женщина в строгом платье с улыбкой задает обязательный вопрос: — Является ли ваше желание вступить в брак взаимным и добровольным? Прошу ответить Вас, Ксения Павловна. — Да! — Прошу ответить Вас, Дмитрий Николаевич. — Да! Кажется, что свидетели пары, Анастасия и Константин, счастливы не менее новобрачных. *** Полуторогодовалая малышка увлеченно укачивает куклу в игрушечной коляске. Мама Ксюша и папа Дима с удовольствием наблюдают за дочерью. — Настенька, скажи «мама». — Па-па! Две пары одинаковых зеленых глаз с восторгом смотрят на Ксению. — Ну и ладно! У сына точно первое слово будет «мама». — Ксюша… Это то, о чем я думаю? — в глазах Димы надежда и радость. — Да… У Насти будет братик или сестричка. *** Настя плохо спит этой ночью, просыпается и смотрит на будильник. Завтра должно произойти важное событие в ее жизни, и она очень боится проспать. Конечно, мама и папа разбудят, но девочка мечтает проснуться первой. Завтра она станет совсем взрослой — пойдет в школу в первый раз! Школьная форма, белые банты, ранец, туфельки, в руках букет… Младший брат крутится под ногами, стараясь помочь, но больше мешает. Настенька любуется на себя в зеркало: просто красотка! — Присядем на дорожку! — в глазах папы Димы грусть. — И когда успела вырасти, егоза?… Автор: Зоя Сергеева 

Много лет дружу с Борей и Лёхой. Боре скоро полтинник, он огромный добродушный мужик, лысый и с бородой, весь в коричневых шрамах. Очень, очень простой, даже чересчур, до тупости. Всем всегда готов помочь, услужить, никогда платы за помощь не принимает. Все время улыбается, вид при этом имеет слегка придурковатый. Никто в нашей компании долгое время даже не знал, что в молодости он отсидел за убийство: забил насмерть мужика, который решил ограбить их с матерью домишко, и, чтобы пролезть в дом, убил собаку. Боря случайно вернулся не вовремя и успел увидеть, как его любимая Муха в луже крови дергается в снегу, а дальше, говорит, в памяти провал. Оказалось, что забил мужика голыми руками так, что того потом опознать не могли. Ничего про это не помнил. Плакал даже двадцать лет спустя, что менты, которых вместе со скорой вызвали соседи, его сразу скрутили и увезли, а Муху похоронить не дали. Стал с тех пор заикаться, и тик у него появился. Отсидел по полной, вышел, мать за время отсидки умерла, дальние родственники дом продали. Приятели пустили пожить в гараже, где обустроили кустарный мебельный цех, там же Боря и работал: на нормальную работу с отсидкой долго не брали. Да и образованием особо Боря не вышел, даже школу на воле не закончил: бросил, пошел грузчиком работать. Правда, на зоне потом получил аттестат за 8 классов и профессию токаря предпоследнего разряда. А с Лёхой они познакомились в начале двухтысячных, на пьянке у друзей. На самом деле ее зовут Алёна, но все друзья звали Лёхой, она и похожа была всегда на пацана-уголовника - мелкая, юркая, без титек, зато с вечной сигаретой на губе, злая на весь мир, не так посмотришь - укусит. Стриглась почти налысо, наделала к тридцатчику пирсинга, татуировку во всю спину - крылья и кошачья голова. Папаша ее был бывший законник, четыре ходки, вроде, говорит, любил ее, но лупил смертным боем между приступами отцовской любви за малейшую провинность, а мать умерла рано, так что пришлось Лёхе сбегать из дома от отцовской любви сразу после восьмого класса. Жила в общаге у подруги, которая подрабатывала проституцией, отучилась на повара в местной шараге, и с тех пор смогла снять свое жильё в той же общаге, и никогда больше не голодала. Когда они познакомились с Борей, Лёха только-только развелась, вынеся из брака три сросшихся перелома, несколько шрамов и твердое убеждение, что брак нужен только затем, чтобы мужу можно было безнаказанно бить жену в любое время суток, и ненавидела вообще всех, кроме Славки, которому тогда было года четыре, и она везде таскала его с собой: не с кем было оставить. Снимала комнату в общежитии коридорного типа, работала поварихой в детском саду, выдержав целую битву с заведующей по поводу пирсинга. В этот же сад отдала и Славку. Пила многовато, но без ущерба работе и сыну, непрерывно курила, любила компании, дома ночевать не любила, и везде таскалась с пацаном, а ему любая вписка была как дом родной: спал где положат, ел что дадут, никогда не плакал, почти не говорил, и многие Лёхины друзья даже думали, что он отсталый. Одна Лёха знала, что он страшно умный, но никому об этом не говорила. И вот Лёха однажды после длинной веселой попойки в большой компании как-то проснулась в чужом прокуренном доме в старой части города, Славку проверила - спит, укрытый чьей-то курткой. Вышла на улицу до деревянного туалета, а там во дворе здоровый мужик, из вчерашних гостей, с цепной собакой целуется, с Вестой, гибридом медведя и крокодила, все ее боялись, даже хозяин, а этот псих залез к ней в вольер, сидел на корточках, гладил обеими руками Вестины обрезанные уши, ворковал ей что-то и целовал в нос, а она, приседая от избытка чувств на задние лапы, мела снег обрубком хвоста и облизывала лицо странного мужика. Тогда ей Боря и рассказал ей, заикаясь и часто моргая одним глазом, и про Муху, и про отсидку, и что живёт в гаражах, и что Веста - вылитая Муха, которую он вырастил со щенка и любил больше всех на свете. В этом месте Боря заплакал, а Лёха подумала - придурок какой-то. Плачет! Из-за собаки! Она из-за людей-то ни разу не плакала. Точно идиот. *** Как у них срослось, оба не могут вспомнить. Боря говорит, что как-то поздно вечером не смог попасть в свой гараж, замок заклинило, а общага Лёхина совсем рядом с гаражами, так и получилось, что он попросился к ней переночевать, а там и поехало. А Лёха говорит, что попросила Борю перетащить к ней в комнату какой-то шкаф, который хотели выбросить ее знакомые, а она не дала. А потом в благодарность пригласила рюмочку чайку выпить, а там и поехало. Я охотно верю, что Боря на закорках тащил шкаф через полгорода, машины у него тогда ещё не было: не смог сдать на права, раз за разом заваливал теорию. Говорит, что от волнения просто не понимал, что в билетах написано, как будто они были на китайском. Права он потом купил, и машину-каблучок. Устроился кроме мебельного ещё и на рынок, возил для торговок их товар из складов в гаражах: утром привозил, вечером обратно. Пока рынок не снесли. *** Что бы такое из их историй рассказать, чтоб было понятно, что они очень подошли друг к другу? Оба они рассказывают, перебивая друг друга, как вскоре после переезда из гаража в общагу Боря пришел вечером с работы с Бу, мелкой лохматой и бородатой дворняжкой. Она жила в гаражах, все ее подкармливали, но хозяина у нее как бы и не было. Поэтому хозяином она сама выбрала Борю, ну а что, удобно, ночевал он все равно в тех же гаражах, а вдвоем веселее. И вот, значит, однажды вечером после работы он принес домой Бу, завернутую в его рабочий свитер. Чуть не плача, сказал Лёхе, что Бу, кажется, пару дней назад заболела: скулит, трясется, время от времени ее скручивают судороги, а вся шерсть сзади почему-то слиплась. Лёха на Борю наорала, обозвала тупым придурком: только идиот мог не догадаться, что у собаки схватки. Вторые сутки! У нее уж и глаза закатывались, и скулить уже она не могла. Боря немедленно впал в шок, схватился за голову и стал метаться по кругу, роняя стулья: не знал, что делать. Лёха его выматерила и пнула под зад, чтоб под ногами не мешался, а собаку схватила и побежала пешком в ближайшую ветеринарку через три остановки от общаги, а Боря и Славик бежали за ней, не поспевая. Пока они добежали, собаку уж распотрошили без очереди, а злая Лёха курила снаружи. За срочное собачье кесарево с удалением разорванной матки Лёха отдала последние деньги и ещё осталась должна, но Боря потом рассчитался, конечно. А из Бу веретинарша достала огромного кудрявого как каракуль щена, размером с саму Бу. Как он в ней поместился, никто так и не понял, и как выжил - тоже. Лежала потом Бу не вставая ещё месяц у них дома, под столом, слабая и плоская, и Боря сам обрабатывал ее швы, из пипетки поил бульоном, и даже ставил уколы антибиотиков, правда, зажмурившись: боялся шприцев. А Лёха, никому не доверяя это дело, выкормила щена. Жалко если подохнет, а так будет игрушка Славику, поясняла она всем. Только для простой игрушки было многовато забот. Поила она щена обычным магазинным молоком, сначала из шприца, потом из детской бутылочки, но каждые 2-3 часа. По ночам тоже вставала, матерясь. На работе взяла отпуск, чуть не уволилась: не отпускали. Славик ей помогал, а за Бу ухаживал только Боря: на всех остальных она рычала, даже на щена, как только стала приходить в себя. Боря ей словами долго и терпеливо объяснял, что рычать нельзя, свои, свои. Бу в ответ на его уговоры шевелила ушами и хвостом, не поднимая головы, но каждый раз, как мимо проходила Лёха или Славик, снова начинала тихонько рокотать. Побритая до самой шеи, в зеленке, со швом во все брюхо, размером ненамного больше кошки, она была жалкая и совсем не страшная, и Лёха неуважительно над ее рычанием хохотала, а Бу даже слегка клацала зубами от ярости, что не может встать с подстилки и показать, кто тут в доме хозяйка. Ну, потом постепенно начала вставать, конечно. Но субординацию соблюдала: рычать начинала только тогда, когда Боря и Лёха обнимались, и Лёха на ее рычание снова хохотала. А щен вырос размером с тумбочку, квадратный, плотно-курчавый, с коротким широким туловом, с белыми яркими клыками в черной бороде и усах. Втрое больше мамаши, которую очень уважал и боялся: от ее малейшего рыка поджимал хвост и прятался под стол или стул, сдвигая их с места своей широкой спиной и крутыми боками. Какие породы смешались в щене, никто не смог определить, а назвали его Абреком за черную шерсть и густую длинную бороду. Свирепости в нем не было ни грамма, зато было море щенячьей дури и веселья, но народ на улицах почему-то его опасался, хотя бояться как раз надо было маленькую улыбчивую Бу: свои-то уже знали, что она не улыбается, а молча скалит зубы перед тем, как кинуться, если ей хотя бы на секунду покажется, что ее обожаемый хозяин в опасности. Или его самка с детёнышем, которых она тоже остервенело охраняла от всего света, решив, что именно в этом заключается высший смысл её существования после возврашения с того света. *** Еще были разные истории. Однажды Славик сильно заболел. Температура поднялась за сорок: грипп. Больничка была переполнена, да и боялась ее Лёха больше морга: лежала в детстве несколько раз, и это был ад. Фельдшер с участка дошла до них только вечером, поставила тройчатку, ушла, наказав купить какое-то новое, очень дорогое противовирусное. Пока то да сё, температура снова поползла вверх, а все аптеки в нашем районе уже закрылись, и круглосуточная у нас была только на другом конце города. Машина Борина, каблук, уже сдохла к тому времени, другой они еще не купили, поэтому в тот район он поехал на предпоследнем троллейбусе, а обратно на последний уже не успевал: он отходил от конечной в 23-30, а была уже почти полночь. Лекарство в аптеке нашлось, слава богу, но уже на кассе Боря понял, что за него придется выложить все до копейки, и на такси до дома денег ему уже не останется. Все равно купил, ну а как еще-то. И потом почти четыре часа шел пешком до дома, через промзону, потом через лес, то и дело голосуя (никто не остановился, машин вообще у нас ночью мало, да и я бы не стала его подбирать, такая недобрая у Бори внешность). Пришел домой под утро, лекарство зато принес в целости. Убедился, что Славке после приема лекарства стало чуточку лучше, и только тогда свалился без задних ног. Ну а утром снова на работу. А как еще-то. Работу он никогда не прогуливал, ни разу в жизни. *** Много написала про Борю, надо и про Лёху тоже. Она долго-долго никого не любила, кроме Славика. Даже Борю она только терпела, что ли. Ругала постоянно. Обзывалась, могла ударить, потом молча злилась и на него, и на себя. А он всегда смотрел на нее, как на богиню, и только улыбался и закрывался от нее руками, а она могла и стулом его приложить сгоряча. Страшно злилась, когда он тупил, а тупил он очень часто. Отпихивала, когда на людях лез с нежностями. Психовала, когда знакомые пользовались его простотой, вытрясая из него помощь и деньги, и ходила ругаться к начальнику цеха в гаражах, когда его дурили с зарплатой. Лёха была огонь! Не боялась никого и ничего в жизни, пока однажды Боря не обгорел: в цехе начался пожар, и этот придурок вместо того, чтоб бежать и вызывать пожарных, начал вытаскивать из огня тяжелый дорогущий импортный станок, который только недавно хозяева цеха купили в кредит. Надорвался, обгорел, почти задохнулся, но станок вытащил, остальное все сгорело к херам. Когда ей позвонили на работу, что Боря в реанимации, она сняла халат, фартук, шапочку, аккуратно сложила всё в шкафчик и ушла молча, никому ничего не сказав. Прорвалась в реанимацию, хотя туда обычно никого не пускали, но попробовали бы они не пустить Лёху! Там она час молча стояла и смотрела на Борю, просто смотрела и всё, не двигаясь, он весь в желтой марле, красный, опухший, борода обгорела, вообще вся шерсть на теле сгорела пятнами, а кое-где к коже приплавилась спецовка. Потом Борю увезли в Челябинск в ожоговое, и Лёха ездила туда каждые выходные вместе со Славиком, возила еду, питье, сидела у постели, материла тупого Борю, который вообще-то мог сгореть на#уй или задохнуться, и они со Славиком бы остались опять одни в целом мире. Материла и плакала впервые в своей взрослой жизни, когда он наконец начал сам пить из трубочки. Боря криво улыбался сквозь марлю и спрашивал, чего она ревет, а она отвечала, что теперь без бороды он станет уродливым, как горелая жаба, и она больше не сможет его любить, а он опять улыбался и спрашивал, а раньше-то, можно подумать, любила что ли, а она отвечала - оказывается да, только ты не зазнавайся, лысый горелый шашлык. Боря, конечно, поправился, такого так просто не убьешь. Ему сделали несколько пересадок с его же ягодиц и бедер, которые в огне уцелели, и дальше у них была много лет семейная шутка про заплатки с Бориной задницы, которыми можно починить все что угодно в этой жизни. Борода снова отросла. И даже шрамов на нем осталось не так много, как боялась Лёха, и главное, все пальцы сохранили. Потом она ему предлагала шрамы закрыть татуировками, а он испуганно отказывался: страшно боится иголок. *** Славик у них уже учится на четвертом курсе в Томске на какой-то совершенно бесполезной математической специальности. Боря раньше расстраивался, что Славик совсем на него не похож - неразговорчивый, тощий, в очках. А теперь страшно им гордится и всем желающим слушать подробно рассказывает, как прекрасно Славик закончил школу, как легко поступил черте куда и получает на бюджете с повышенной стипендией черте какую специальность, название которой Боря даже запомнить не может. Лёха ржет и говорит, что умом Славик точно не в них обоих пошел, Боря говорит - и отлично, вот ведь повезло пацану, и тоже ржет. Он просил Лёхе не рассказывать, когда мы случайно через знакомых узнали, как однажды он нашел Славкиного отца, Лёхиного бывшего мужа, долго тряс его за воротник и орал, чтобы он к Славику и близко не вздумал подходить, а тот болтался над землей и блеял, что он и не думал подходить, он вообще забыл про его существование, и знать не знает никакого Лёху и никакого Славика. А почему нельзя рассказывать-то, спрашивала я. Боря надолго задумался и наконец ответил: Лёха расстроится, наверное. А я так не люблю, когда она расстраивается... Автор: Юлия Куфман.

Выселила.

Одному доброму знакомому достаток пришёл уже на склоне лет. Дела пошли очень хорошо, но это его и беспокоило. Пока не грохнули, выгодно продал свой бизнес. С чувством показал налоговой на прощанье русский жест от локтя, купил настоящий джип вместо полотёра-паркетника, а также особняк за городом и высоким забором. За этим забором тоже теперь простиралось всё его собственное — сосновый бор и заливные луга до самого Китая. Погранцы заодно с границей охраняют. Ну или он их — мужик грозный. Глянув на трёхэтажный особняк, он решил, что к такому дому нужна соответствующих размеров собака. Друзья посоветовали кавказскую овчарку. Он заказал. Заранее сколотил здоровенную будку — ну, чтобы ей было где повернуться. Может, и переборщил чуток с размером, досок не жалко. Только собачку привезли ему совсем крошечную. Сказали, кавказца лучше брать щенком. Обликом вроде походил на овчарку, но прошло несколько месяцев, а он всё не рос. Так и остался размером с таксу. В будке ему понравилось. Служит верно, как чувствует, что должность у него, что называется, на вырост. Как не заедешь, старательно гавкает на просторе звучным басом. Но унизительная кличка «Тузик» к нему всё-таки прилипла. О том, чтобы заменить пса, и речи не идёт после следующего случая. Однажды хозяин расслабился в своей безопасной зоне и не закрыл вечером ворота. И напрасно — нарисовались байкеры. Через болото, что ли, мимо шлагбаума пробирались, все в грязи. Зашли в ворота как к себе домой. Может, помыться надумали, или попросить чего по-доброму, с монтировками в руках — осталось неизвестным. Потому что из будки раздался мощный РРРЯВК. Байкеры шарахнулись и окинули взглядом будку. Судя по размерам, она таила в себе минимум собаку Баскервилей. Сам Тузик наружу благоразумно не высовывался. На шум вышел хозяин с ружьишком. Бросил псу: «Туз, посиди пока!» Пёсик, которого впервые назвали так уважительно, от изумления поперхнулся. Но продолжал глухо так рычать, вылитый Харлей на разогреве. Хозяин лениво сказал: «Ребят, некогда мне, братва приехала» (наглая ложь). При словах о братве он кивнул на собственный чёрный джип, размером под стать будке. Гости застенчиво попрятали монтировки, напряглись, но не шелохнулись. Только потеснее в кучку сбились. Самый умный спросил: «А чё цепь-то не гремит?» Хозяин задумчиво глянул сначала на них, потом на окровавленный пень для разделки туш, и ответил более ласково: «Так глухомань у нас. Псу цепь тут ни к чему. Хотите, прикол покажу? Щас только ворота закрою и парней позову. Толян, Вовчик, давайте сюда! Туз, товсь!» Потом рассказывал: «Иду на них, а в голове только одна мысль вертится — Тузик, милый, только не высунься сейчас из будки ради бога!» Байкеры прикол смотреть не захотели, вымелись вон. Но один решился спросить уже за воротами: «А что за собака-то?» «Кавказская овчарка!» — гордо сказал хозяин. Байкер прислушался к рыку и кивнул понимающе: «Да, это зверь, а не собака! Кобель, наверно. Настоящий кавказец!» Что пережила собачка, прячась в своей будке и ничегошеньки не видя вокруг, лучше не думать. Известно одно — в тот вечер Тузик от испуга... Ну да, прямо в будке. Но совсем чуть-чуть! Знаете, герою многое прощается... Автор неизвестен

Бывет перед тем, как уснуть, контрольно глянешь на себя в отражение, а там ранняя Лолита времён "Тома-Тома, выходи из дома". Утром встаёшь: - Свет мой, зеркальце, - и далее по тексту и знакомым алгоритмам. А оно в ответ выводит на экран позднего Ельцина. Ну просто ты водички на ночь попила. Или порыдала все это время. Совместила и зациклила процесс. Да мало ли ночью развлечений, можешь себе позволить. И немедленно вспоминается история, как ты ела соленые помидоры. Казалось бы, чего такого - присосись и получай удовольствие. Так же, как все, как все, как все. Как все, у кого нет на них аллергии. Да только ты - не ты, когда не ты. Когда внутренний твой лось срочно хочет жертв, возможно человеческих, ну и соли тоже хочет. А банка с мамиными закрутками становится запретным плодом, который и манит, и сулит транзит белая карета-реанимация-новый круг. Но ты же беспокойная, пытливая и читала на ночь ВикипедИю. А умная какая - по химии четыре с плюсом и одноклассники контрольные списывали. Знаешь заветное слово "антидот", как Фима Собак - "гомосексуализм". Про семейство Борджиа тоже в курсе. В общем - все навыки, чтобы не помереть позорной смертью от помидора, есть. И ты идёшь на вы с этой злосчастной банкой. Пьешь две штуки и одну контрольную антигистаминных и клятвенно обещает себе, что только одну штучку. Ну максимум - две. Три и все, точно все. А потом внезапно в банке образуется вакуум и рассол. Соленый, как слезы твоего внутреннего лося, который больше не может, спасибо, накормили, он пошел в кому. Потому что ты ела за маму, за папу, за все бесцельно прожитые без помидоров годы, за реанимационную бригаду тоже ела. Без тостов, без водки, в одно лицо. И нет, не беременна и не гормоны. Просто чем больше ты сжимаешь пружину в кулаке, тем сильнее она потом рванет. Вот и и. Раскидало. Но ты живая, как не странно, только пить очень хочется. И твой внутренний лось залпом опрокидывает в себя ведро воды, чая, молока. В общем любой жидкости, чтобы компенсировать вкусовые ощущения. Тебе хорошо, ты довольна. Как в том старом фильме "Влюблен по собственному желанию", когда героиня, лишившись наконец-то девственности посредством уставшего гения - Янковского, говорит: - Вот теперь можно и умереть. Ты идёшь спать с чувством выполненной кармы. А на заре из зеркала тебе подмигивает очень поздний Ельцин, плавно переходящий в Брежнева и немножечко в недельного утопленника. И если бы тебя это чему-то учило. Но нет. Я только одну штучку, я неглубоко, я буду предохраняться, я заранее обезболюсь. И утро вновь и вновь красит нежным светом, зато лось опять доволен и в коме. © Полина Иголкина

Отдай свою премию, нам на море не хватает, — заявила невестка свекру..

«ВСЯ ДЕРЕВНЯ ТРЕБОВАЛА ПОСАДИТЬ ЭТОГО МАЛЬЧИШКУ В ТЮРЬМУ ЗА ВОРОВСТВО. А КОГДА УЗНАЛИ ПРАВДУ, СУРОВЫЕ МУЖИКИ ПЛАКАЛИ» У нас в народе очень любят старую поговорку: «Яблоко от яблони недалеко падает». Как же часто мы, взрослые, умудренные опытом люди, с жестокой легкостью вешаем этот страшный ярлык на чужих детей. Если семья неблагополучная, если отец беспросветно пьет, а мать сбилась с пути или умерла — всё, значит, и ребенок обязательно вырастет преступником. Мы начинаем смотреть на такого подростка через лупу, заранее ожидая от него подлости. Замечаем каждую его оплошность, каждый грубый взгляд, каждый неверный шаг, и сами, шаг за шагом, загоняем его в глухой угол. А из угла он начинает отчаянно огрызаться, как затравленный волчонок. Именно таким колючим волчонком в нашей деревне был четырнадцатилетний Димка Николаев. Судьба у мальчишки была страшная, заклятому врагу не пожелаешь. Мать его, тихая и безответная женщина, сгорела от тяжелой двусторонней пневмонии, когда Димке было всего десять лет. Отец, Николай, мужик изначально слабый духом, горе свое решил утопить на дне стакана. Да так там навсегда и остался. Дом их, когда-то крепкий, ухоженный и светлый, за четыре года превратился в жуткую, почерневшую развалюху с выбитыми окнами, кое-как затянутыми мутной полиэтиленовой пленкой. Димка рос сам по себе, как сорная трава. Вечно голодный, нечесаный, худой как щепка. Зимой и летом он ходил в огромной, с чужого плеча отцовской куртке, пропахшей махоркой, и в стоптанных, дырявых резиновых сапогах. Взгляд у него стал тяжелым, исподлобья, пронзающим насквозь. В школе он сидел на самой задней парте у окна, принципиально не открывал учебники, дерзил учителям и постоянно лез в жестокие драки с благополучными мальчишками. Деревенские бабы гоняли его от своих заборов, подозревая во всех смертных грехах: то яблоки в чужом саду ночью пропадут, то стекло на заброшенной ферме кто-то разобьет — конечно, это всё Димка-безотцовщина! Учителя на педсоветах в один голос требовали от директора исключить его из нашей сельской школы, отправить в интернат для трудных подростков. Только я, как его классный руководитель, стояла насмерть, грудью закрывая амбразуру. Я ведь учила его покойную мать. Я смотрела в эти злые, ершистые глаза четырнадцатилетнего пацана и видела там вовсе не будущего бандита. Я видела там чудовищную, разрывающую грудную клетку боль ребенка, который оказался абсолютно никому не нужен в этом огромном, равнодушном мире. Но однажды в конце ноября грянул гром, после которого даже у меня в первый момент опустились руки. Стояла слякотная, мерзкая погода. Глубокая грязь на деревенских дорогах уже крепко схватилась первыми ночными заморозками. Я сидела дома, проверяла стопку тетрадей по русскому языку, когда с улицы донесся истошный женский крик. Кричала наша соседка, тетка Зинаида, женщина сварливая, скандальная и очень острая на язык. Я накинула пуховую шаль, выскочила на крыльцо и увидела, как по улице, отчаянно размахивая руками, бежит Зина: — Люди добрые! Вора держите! Димка Николаев бабку Шуру слепую обокрал! Держи гаденыша! Через десять минут почти вся деревня, побросав домашние дела, сбежалась на площадь к нашему сельпо. Местный участковый, Саня, крепко держал за шиворот отбивающегося, вымазанного в грязи Димку. Мальчишка тяжело, со свистом дышал, из разбитой губы (видимо, кто-то из мужиков в пылу погони уже успел приложить тяжелую руку) на грязный воротник куртки капала яркая кровь. Но он не плакал. Ни единой слезинки. Он смотрел на разъяренную толпу взрослых с такой ледяной, презрительной усмешкой, что мне стало физически страшно. — Ах ты ж змееныш! — надрывалась Зинаида, красная и потная от праведного гнева. — Я сама, своими собственными глазами видела! Иду мимо Шуриного дома, смотрю — этот гад с веранды выпрыгивает! А в руках — шкатулка ее резная! Та самая, старинная деревянная, в которой она свои «гробовые» деньги хранит да покойного деда медали за отвагу! У слепой, беспомощной старухи последнее отнял! Тьфу, выродок! В тюрьму его, Саня, оформляй! Толпа угрожающе загудела. Мужики сурово сжимали кулаки, бабы громко причитали. Баба Шура была нашей всеобщей деревенской болью. Ей было под девяносто. Абсолютно слепая, крошечная, сухонькая старушка, похожая на одуванчик. Единственный сын ее давно погиб на Севере, жила она на самом краю деревни в старом, ветхом домике. Мы, соседки, конечно, заходили к ней по очереди, приносили горячий хлеб и молоко, но постоянно сидеть с ней никто не мог — у всех свое огромное хозяйство, коровы, дети, огороды. Обокрасть слепую, беззащитную бабу Шуру — это было преступлением, за которое в деревне могли и сами скорый суд устроить, без всякой полиции. Участковый сильно тряхнул Димку за воротник: — Где шкатулка, пацан? Куда спрятал? Зинка говорит, ты за сарай с ней шмыгнул, а на улицу уже пустой выскочил. Отдашь по-хорошему — срок меньше дадут. Говори, кому говорю! Димка сплюнул соленую кровь прямо под ноги участковому, поднял свои колючие, волчьи глаза и процедил сквозь зубы: — В болото я ее выкинул. Нету шкатулки. Сажайте. Мне плевать. Толпа ахнула от такой наглости. Кто-то из мужиков рванулся вперед, чтобы наотмашь ударить парня, но я не выдержала. Я растолкала людей локтями, встала прямо между здоровыми мужиками и худым Димкой, загородив его собой. — Стойте! — крикнула я так громко и властно, как только мог кричать учитель с сорокалетним стажем работы. — Не сметь бить ребенка! Саша, держи его пока здесь. А я побегу к бабе Шуре. Надо проверить, жива ли она там вообще, и разобраться, что именно пропало. Не по-людски это — судить парня без потерпевшей! Я бежала на край деревни так быстро, что сердце готово было выпрыгнуть из груди. Я боялась самого страшного — увидеть в доме перевернутые вещи, замерзающую, напуганную или, не дай Бог, избитую ради денег старушку. Я с силой толкнула скрипучую калитку. И сразу споткнулась взглядом о странное. Дорожка к дому была дочиста выметена от свежего снега. Возле крыльца аккуратной, ровной поленницей лежали свеженаколотые березовые дрова. Я зашла в сени, потом в избу — и замерла, боясь поверить своим глазам. В доме было невероятно, одуряюще тепло. Жарко натопленная русская печь тихо и уютно гудела. На плите стоял закипающий чайник. Полы были чисто вымыты, нигде ни соринки. Сама баба Шура сидела в своем старом кресле-качалке, в чистом теплом фланелевом халате, и наощупь, привычным движением перебирала толстую шерстяную пряжу. — Кто там? — тихо спросила она, безошибочно услышав мои тяжелые шаги. — Шура, это я, Вера Павловна, — выдохнула я, опускаясь на деревянную табуретку от дикой слабости. — Шура, милая... Димка Николаев сегодня у тебя был? Он тебя обокрал? Зинка видела, как он в окно со шкатулкой лез. Вся деревня сейчас там у магазина собралась, его в тюрьму забирают... Баба Шура вдруг выронила клубок пряжи. Ее слепые, покрытые бельмом выцветшие глаза широко распахнулись. Она закрыла лицо сухими, морщинистыми руками и горько, навзрыд заплакала. — Обокрал?! — страшно заголосила старушка. — Да вы что там все, ослепли?! Ослепли хуже меня?! В тюрьму моего мальчика?! Да он же мне жизнь спас! Он же ангел мой! Вера, веди меня к ним! Быстро веди, пока не покалечили! Я ничего не понимала, в голове всё смешалось, но спорить не стала. Я быстро накинула на бабу Шуру теплый пуховик, крепко взяла ее под руку, и мы поспешили к сельпо. Толпа всё так же угрожающе гудела. Димка стоял, прислонившись спиной к кирпичной стене магазина, всё с той же равнодушной, колючей усмешкой ожидая своей участи. Когда люди увидели меня, ведущую под руку слепую бабу Шуру, они в недоумении расступились. Наступила мертвая, звенящая тишина. Старушка вырвала свою сухую руку из моей. Она тяжело дышала, поворачивая слепую голову к толпе односельчан. — Люди... — ее тихий, дрожащий голос разнесся над замерзшей площадью, и каждый вздрогнул. — Что же вы творите, ироды? Кого вы судите? Вы в души свои черствые загляните! Она перевела дух и начала рассказывать то, от чего у здоровых, крепких мужиков на глазах предательски выступили слезы. Оказалось, месяц назад, в самые первые жестокие заморозки, баба Шура сильно заболела. Дров наколотых не было, печь остыла до ледяного состояния. Она лежала под тремя ватными одеялами и просто ждала смерти, потому что не было сил даже доползти до двери и крикнуть соседям. Глубокой ночью она услышала, как скрипнуло окно на веранде. Она испугалась, думала — воры лезут. Но человек не пошел шарить по шкафам. Он тихо прошел к печи. Растопил ее. Принес два ведра воды из колодца. Осторожно поставил на стол горячий чайник и кусок свежего хлеба. И так же молча, через окно, ушел в темноту. Он приходил каждый вечер. Месяц подряд. Он ни разу не сказал ни слова, чтобы ломающийся подростковый бас его не выдал. Он колол дрова, мыл полы старой тряпкой, топил печь. — Но я же не совсем дура выжившая из ума, — плакала баба Шура. — Я хоть и слепая, а нюх у меня собачий. От него дешевой махоркой пахло, которую только Колька-пьяница на всей улице курит, куртка пропахла. Я Димкино тяжелое, простуженное дыхание из тысячи узнаю. Я его однажды вечером сама за руку поймала, когда он хлеб на стол клал. Спрашиваю: «Дима, сынок, ты зачем окно-то ломаешь? Дверь же открыта». А он мне басом своим так грубо отвечает: «Дверь у вас перекосило, баб Шур, скрипит на всю улицу. А через калитку я днем не пойду. Увидят деревенские — засмеют. Скажут, Николаев-младший в тимуровцы заделался. Мне западло». В толпе кто-то громко всхлипнул. Зинаида, которая подняла весь этот крик, стояла красная как вареный рак, в ужасе закрыв рот обеими руками. — А откуда у него деньги на свежий хлеб и тушенку?! — крикнул кто-то из мужиков с задних рядов. — А я скажу откуда! — вдруг подал голос хозяин нашего магазина, крепкий дядя Миша. — Он у меня по вечерам тяжелые фургоны с товаром разгружает. Я ему наличными деньгами не давал, знал, что батька-алкаш отнимет и пропьет. Я ему хлебом, молоком да колбасой платил. Думал, он сам ест, худой же как щепка. А он, значит, бабке носил... вон оно как вышло. — А шкатулка? — пролепетала потрясенная Зина. — Я же точно видела шкатулку! — Дура ты, Зинка, глазастая! — в сердцах сплюнула баба Шура. — Крыша у меня на веранде прохудилась. Я ночью не спала, слышу — прямо по деревянной крышке комода капает, звонко так: кап-кап! Утром ощупала шкатулку руками — а дерево всё насквозь мокрое. Я вчера сама Димку попросила: «Сынок, возьми шкатулку, спрячь ее в сарае под половицу, в сухое место. Там медали дедовы, заржавеют от воды». Он ее в сарай и понес! А ты, окаянная, крик подняла, испугала парня! Он же от тебя потому в другую сторону и побежал с пустыми руками, чтобы ты сарай не увидела, чтобы деньги мои не засветить перед чужими! Защищал он меня, глупую! Все как по команде повернулись к Димке. А мальчишка, этот колючий, жестокий, ненавидящий весь мир волчонок, который не проронил ни слезинки, когда его били и тащили в полицию... этот четырнадцатилетний пацан стоял, прижавшись затылком к холодной кирпичной стене, и плакал. Крупные слезы текли по его грязным щекам, смывая кровь с разбитой губы. Ему было невыносимо стыдно и больно. Больно от того, что его главную, сокровенную тайну — его огромное, невероятно доброе, отчаянно нуждающееся в любви сердце — вытащили на свет и показали всем этим взрослым. Его многолетнюю броню пробили. Наш участковый, здоровенный суровый мужик, медленно разжал пальцы и отпустил куртку парня. Подошел к нему вплотную, неуклюже обнял за худые, острые мальчишеские плечи и тихо, но так, чтобы слышали абсолютно все, сказал: — Прости меня, брат. Прости нас всех, дураков старых, если сможешь. Мужик ты. Настоящий мужик. Димку, конечно, никуда не посадили. И к пьющему отцу в холодную развалюху он больше не вернулся. В тот же вечер наши мужики собрались, пошли к Кольке и так с ним жестко «поговорили», что тот на следующий день сам поехал в райцентр в опеку и подписал бумаги о согласии на патронат. По закону слепой старушке опеку бы никто не дал. Поэтому опекуном официально стал наш дядя Миша, у которого своих трое сыновей уже выросли и разъехались. Димка переехал жить в теплый дом к дяде Мише, но каждый день после школы бежал к бабе Шуре. Наши мужики за два выходных дня перекрыли ей текущую крышу, починили перекошенную дверь и гнилой забор. Дядя Миша взял Димку к себе на полставки уже официально, учеником экспедитора, и начал платить настоящую, честную зарплату. А в школе моего Димку было просто не узнать. Озлобленный волчонок исчез без следа. Появился серьезный, основательный, немногословный парень. Он пересел за первую парту и начал учиться. Потому что теперь ему было ради кого стараться. Вечерами он читал слепой бабе Шуре книги вслух, а она нежно гладила его по вихрастой голове и называла своим единственным ангелом-хранителем. Дорогие мои девочки. Как же часто мы, не задумываясь, судим людей по грязной, рваной обертке. Нам кажется, что если подросток огрызается, курит и прячет глаза — значит, он пропащий, гнилой человек. Но помните одну простую, великую истину. Ни один ребенок на свете не рождается злым. Агрессия, колючки, цинизм, показное хамство — это всего лишь тяжелая, уродливая броня, которой они пытаются закрыть свою израненную, кровоточащую душу от наших несправедливых ударов. Иногда, чтобы превратить малолетнего, никому не нужного «преступника» в настоящего, благородного мужчину, не нужны спецшколы, угрозы участкового и железные решетки. Нужно просто перестать видеть в нем вора. Нужно просто однажды доверить ему свою жизнь, как это сделала старая слепая старушка. Любовь, дорогие мои, отмывает любую, самую черную грязь. Искренняя любовь и доверие способны растопить самый страшный многолетний лед в сердце брошенного ребенка. Никогда не спешите ставить крест на людях. Иногда за самым суровым, волчьим взглядом прячется именно тот человек, который глубокой ночью, рискуя собой, придет разжечь печь в вашем замерзающем доме. Рассказы Веры Павловны https://vk.com/club240174293