Рассказы от Анны Медь

Телефон зазвонил, когда еще не было семи... Потом еще раз и еще, без перерыва. Я лежала в темноте, слушала, как вибрирует телефон на тумбочке, и думала: что-то случилось. Рядом сопел Егор, закинув руку мне на живот, осторожно, с тех пор как мы наконец увидели те самые полоски на тесте. Мы шли к ним долго. Так долго, что у меня в сумке постоянно лежали сменные бахилы, потому что я знала: завтра снова клиника, снова коридор, снова ожидание. У Егора от этих походов появилась привычка заикаться перед словом «результат», будто оно застревало в горле. Когда результат наконец оказался хорошим, мы оба ревели от счастья, сидя на полу в ванной комнате. Мы договорились никому не сообщать до безопасного срока. Ни подругам, ни маме, никому. Конечно, суеверие, что уж тут. Но после всего, через что мы прошли, мы имели на это право. На десятой неделе Егор не выдержал. Позвонил своей маме. Я была не в восторге, но поняла: ему хотелось поделиться. Он попросил ее молчать и не говорить больше никому. Она обещала. *** Утром я взяла телефон и увидела уведомления, штук сорок, может, больше. Подруги, коллеги из салона, троюродная тетушка из Саратова, бывшая однокурсница, которую я не видела со дня свадьбы. Все поздравляли. Сердечки, смайлики, «ой, какое счастье!» Я сидела на кровати, щурилась от экрана и не понимала ровным счетом ничего. Листала, листала, листала и наконец дошла до поста. Его написали со страницы Егора: «Мы ждем малыша! Счастью нет предела!» К посту была прикреплена наша с ним фотография с прошлого лета. Хештеги, сердечки, восклицательные знаки… Проснулся Егор, прочитал пост, потер лицо руками и сказал только: – Мама... – и замолчал, потому что слов больше не было. Выяснилось, что свекровь знает пароль от его страницы. Как она его узнала – тайна, покрытая мраком. Позвонили маме Любе. Она взяла трубку на втором гудке, бодрая, веселая, будто ждала звонка. На заднем плане что-то шумело, слышно было, как она переставляет сковородку. – Ну что, видели, сколько радости? – спросила она. – Люди так за вас счастливы!

Я не знаю, кто из них был прав. Думаю, вы решите сами... Тамара выключила конфорку и сняла фартук. Повесила на крючок у двери, расправила углы. Привычка, над которой муж двадцать лет посмеивался: кто гладит фартук, Тома? Кухня в их двушке на Чкалова была маленькая, шесть с половиной метров. Холодильник гудел, за окном грохотали машины, на подоконнике подсыхала петрушка в стакане с водой. Обычный вечер вторника, ничего такого. Геннадий пришел в половине восьмого. Ботинки скинул у порога, куртку бросил на вешалку мимо крючка. Тамара слышала: он всегда промахивался, куртка сползала, и он подбирал ее со вздохом, будто это не он, а куртка виновата. На холодильнике третью неделю висела записка: «Гена, запишись к зубному». Он прошел мимо и не заметил. Как не замечал и предыдущие две записки, которые Тамара уже выбросила. – Тома, борщ есть? – На плите. Он сел за стол и потер затылок, как делал всегда, когда собирался что-то сказать и никак не мог начать. Тамара достала тарелки. Две. Антон ужинал у друга, предупредил заранее. Хлеб лежал на доске, нарезанный тонко, почти прозрачно: привычка из детства, когда хлеб экономили. – Тома, – Геннадий откашлялся. – Я Ларисе деньги отдал. Мама попросила. Тамара поставила тарелку перед ним, подержала секунду и убрала обратно в шкаф. – Сколько? – Ну... восемьдесят. Тысяч. – С общей карты? – Ну... да. Мама сказала, срочно, я и перевел. Прямо в обед. Она не повернулась. Стояла спиной к нему, лицом к раковине. Сообщение пришло еще в два часа дня, когда она была на работе. Она весь вечер ждала, скажет ли сам. Сказал. С общей карты. С той, на которую они оба скидывали зарплату, с которой Тамара каждый месяц вытягивала по копейке, чтобы хоть что-то осталось.

В тот день рождения мне исполнилось тридцать восемь... Подарок я получила один - правду. А еще узнала, что у мужа родилась тройня. Мальчики. Но это потом. А начиналось все с турки на маленьком огне.

– Мам, мне правда нечего тебе дать... – сказала я и тут же пожалела, потому что знала, что будет дальше. – Света, у тебя совесть вообще есть? – мать даже не повысила голос, просто поджала губы так, что они превратились в бледную полоску. – Отец второй день с давлением лежит, а ты «нечего дать». Лекарства сами себя не купят. В моем кошельке лежало ровно столько, чтобы дотянуть до конца недели. Если не покупать Тимке творог. Если варить одни макароны и обходиться чаем без сахара, как я уже привыкла за последние месяцы.

Путевку на Золотое кольцо подарила дочь, и я еще подумала: с чего бы вдруг такая щедрость... Аня позвонила за неделю до моего юбилея голосом натянутым, чуть выше обычного, будто репетировала перед зеркалом и не до конца выучила роль. - Мам, просто поезжай. Хоть куда-нибудь выберись, ты же нигде не была. Я отнекивалась, конечно. Куда мне, зачем, денег жалко, Сергей вернется из Калуги, а дома пусто, даже щи не сварены. Аня работала менеджером в турагентстве, оформляла эти маршруты каждую неделю, могла достать путевку почти даром, но дело было не в скидке. В ее настойчивости сквозило что-то незнакомое, почти отчаянное, как будто она не подарок дарила, а спасательный круг бросала. Я тогда не поняла кому.

Дымка жалобно скулила... Не лаяла, именно скулила, тонко и протяжно, как маленький ребенок, которому некому пожаловаться. Виктор натянул куртку и вышел на крыльцо. Было часов семь утра, суббота, октябрь. Казанка еще спала, ни машин, ни голосов, только дым из трубы у соседей тянулся в серое небо, и пахло прелой листвой. Дымка стояла у калитки, вытянувшись вперед, и смотрела в сторону оврага. – Ну? – усмехнулся Виктор. – Чего тебе? Собака обернулась, коротко тявкнула и снова уставилась на лес.

Юрий лежал в тех же штанах, в которых я оставила его утром, и мне впервые стало все равно... Раньше я злилась. Раньше говорила про себя: вот я встала до рассвета, вот доехала через весь город, вот отработала, вот взяла подработку, вот вернулась. А он все лежит с телефоном на диване.

Римма впечатала палец в кнопку звонка так, будто хотела проткнуть саму дверь... За дверью, в той однушке, на которую они с Виктором двадцать лет наматывали свои жилы на заводской вал, грохотала музыка. Что-то басовитое, тупое, напоминающее удары молота по пустому ведру. – Не открывает, – Виктор стоял за плечом жены, нелепо прижимая к груди новенькую полку из светлого ясеня. – Может, спит? Молодежь сейчас до обеда дрыхнет, как сурки в анабиозе. – Спит он, как же. Римма обернулась, и ее глаза, привыкшие за тридцать лет в ОТК вылавливать микротрещины на деталях, сейчас метали искры, способные прожечь стальной лист. – Квитанции за свет не оплачены, телефон «вне зоны», а музыка орет. Это не сон, Витя, это наглость, возведенная в степень абсолюта. Она снова нажала на звонок, длинно, издевательски. За дверью стихло. Послышались шаги, не шаркающие, домашние, а уверенный цокот каблуков. Замок щелкнул. Дверь открыла девица в коротком шелковом халате, с чашкой кофе в руке. На ее лице было написано такое искреннее недоумение, словно к ней ворвались персонажи из кинохроники пятидесятых. – Вам кого, бабуля? – девица прихлебнула кофе, не стесняясь рассматривать Риммино пальто, пахнущее нафталином и честным трудом.

В дверь позвонили в семь утра... На пороге стоял мальчик лет десяти с чемоданом, старым, коричневым, с оторванной ручкой, которую он придерживал левой рукой. Она стояла в дверях в кожаной куртке поверх майки, потому что всегда мерзла по утрам, даже летом, и куртку набрасывала раньше, чем включала чайник. А мальчик посмотрел на нее снизу вверх и сказал одно слово. Ее имя. Не «здравствуйте», не «извините», просто «Зоя».

Он спросил про квадратные метры между горячим и десертом... я тогда еще подумала: ну, может, просто неловкий. Бывают же такие мужчины, которые не умеют разговаривать, вот и спрашивают что попало.