Рассказы от Анны Медь

Телефон зазвонил, когда еще не было семи...

Потом еще раз и еще, без перерыва.
Я лежала в темноте, слушала, как вибрирует телефон на тумбочке, и думала: что-то случилось. Рядом сопел Егор, закинув руку мне на живот, осторожно, с тех пор как мы наконец увидели те самые полоски на тесте.
Мы шли к ним долго. Так долго, что у меня в сумке постоянно лежали сменные бахилы, потому что я знала: завтра снова клиника, снова коридор, снова ожидание.
У Егора от этих походов появилась привычка заикаться перед словом «результат», будто оно застревало в горле. Когда результат наконец оказался хорошим, мы оба ревели от счастья, сидя на полу в ванной комнате.
Мы договорились никому не сообщать до безопас

Юрий лежал в тех же штанах, в которых я оставила его утром, и мне впервые стало все равно...

Раньше я злилась. Раньше говорила про себя: вот я встала до рассвета, вот доехала через весь город, вот отработала, вот взяла подработку, вот вернулась. А он все лежит с телефоном на диване.

Римма впечатала палец в кнопку звонка так, будто хотела проткнуть саму дверь...

За дверью, в той однушке, на которую они с Виктором двадцать лет наматывали свои жилы на заводской вал, грохотала музыка. Что-то басовитое, тупое, напоминающее удары молота по пустому ведру.
– Не открывает, – Виктор стоял за плечом жены, нелепо прижимая к груди новенькую полку из светлого ясеня. – Может, спит? Молодежь сейчас до обеда дрыхнет, как сурки в анабиозе.
– Спит он, как же.
Римма обернулась, и ее глаза, привыкшие за тридцать лет в ОТК вылавливать микротрещины на деталях, сейчас метали искры, способные прожечь стальной лист.
– Квитанции за свет не оплачены, телефон «вне зоны», а музыка орет. Это не с

Он спросил про квадратные метры между горячим и десертом...

я тогда еще подумала: ну, может, просто неловкий. Бывают же такие мужчины, которые не умеют разговаривать, вот и спрашивают что попало.

– Мам, мне правда нечего тебе дать...

– сказала я и тут же пожалела, потому что знала, что будет дальше.
– Света, у тебя совесть вообще есть? – мать даже не повысила голос, просто поджала губы так, что они превратились в бледную полоску. – Отец второй день с давлением лежит, а ты «нечего дать». Лекарства сами себя не купят.
В моем кошельке лежало ровно столько, чтобы дотянуть до конца недели. Если не покупать Тимке творог. Если варить одни макароны и обходиться чаем без сахара, как я уже привыкла за последние месяцы.

– У вас пенсия большая, – бросил Ярослав. – Дайте на бензин...

Я промолчала. Мы ехали по Комсомольской мимо хлебозавода, мимо остановки с навесом из рифленого железа. Ярослав вздохнул протяжно, с присвистом, будто вез не меня, а что-то тяжелое и ненужное.
Конечно, надо рассказать, кто я такая. Кира Павловна, шестьдесят три года, бывший архивариус. Всю жизнь папки, описи, стеллажи до потолка. Привыкла к порядку и к тому, что каждая бумажка лежит на своем месте. А потом вышла на пенсию, и порядок кончился, потому что появился зять.
Ярослав, конечно, человек особенный. Невысокий, узкий в плечах, но голос, будто у диспетчера на вокзале. Любит обобщения: «все нормальные люди так делают», «это ж

В дверь позвонили в семь утра...

На пороге стоял мальчик лет десяти с чемоданом, старым, коричневым, с оторванной ручкой, которую он придерживал левой рукой.
Она стояла в дверях в кожаной куртке поверх майки, потому что всегда мерзла по утрам, даже летом, и куртку набрасывала раньше, чем включала чайник. А мальчик посмотрел на нее снизу вверх и сказал одно слово. Ее имя. Не «здравствуйте», не «извините», просто «Зоя».

Дымка жалобно скулила...

Не лаяла, именно скулила, тонко и протяжно, как маленький ребенок, которому некому пожаловаться.
Виктор натянул куртку и вышел на крыльцо. Было часов семь утра, суббота, октябрь. Казанка еще спала, ни машин, ни голосов, только дым из трубы у соседей тянулся в серое небо, и пахло прелой листвой. Дымка стояла у калитки, вытянувшись вперед, и смотрела в сторону оврага.
– Ну? – усмехнулся Виктор. – Чего тебе?
Собака обернулась, коротко тявкнула и снова уставилась на лес.

Бойлер я вешала сама, Артем в тот день лежал с температурой...

а горячую воду ждать до весны никто не собирался. Тяжелый, еле подняла. Потом стояла, упершись лбом в холодную стену, и думала: ничего, зато вечером душ будет. Как у людей.
Мы с Артемом жили у его матери Ирины Сергеевны в старом доме. Он достался ей от бабушки: бревенчатый, с провисшим крыльцом, с туалетом на улице. Мы заняли большую комнату.
Дом разваливался, но Ирина Сергеевна держала его, как награду, и говорила:
– Бабушка мне его оставила, а не кому-то другому.
Она вообще говорила тихо, ровно, будто зачитывала приговор. Приземистая, крепкая, всегда в платье с воротничком, даже когда картошку чистила. Аккуратное каре, ни в

Путевку на Золотое кольцо подарила дочь, и я еще подумала: с чего бы вдруг такая щедрость...

Аня позвонила за неделю до моего юбилея голосом натянутым, чуть выше обычного, будто репетировала перед зеркалом и не до конца выучила роль.
- Мам, просто поезжай. Хоть куда-нибудь выберись, ты же нигде не была.
Я отнекивалась, конечно. Куда мне, зачем, денег жалко, Сергей вернется из Калуги, а дома пусто, даже щи не сварены. Аня работала менеджером в турагентстве, оформляла эти маршруты каждую неделю, могла достать путевку почти даром, но дело было не в скидке. В ее настойчивости сквозило что-то незнакомое, почти отчаянное, как будто она не подарок дарила, а спасательный круг бросала. Я тогда не п

Баба Тоня слегла в конце октября...

Ей стало плохо на кухне, она мыла банку из-под огурцов, банка упала, баба Тоня тоже. Сосед сверху услышал, вызвал врача. Левая рука с тех пор слушалась ее плохо, по квартире баба Тоня ходила с палкой, короткими шажками.
Днем с бабой Тоней сидела соседка с ее этажа, тетя Лида, маленькая, с громким голосом, бывшая почтальонша. Я платила ей и была рада, что вообще нашелся такой человек.
Вечером приезжала я.
Никите я ничего толком не рассказывала. Говорила, что езжу к бабушке, и он кивал. Он вообще обычно ничего лишнего спрашивает. Мне так было удобнее: меньше объяснять, меньше потом жалеть.
Встречались мы с весны, и за эти полгода про мою семью он знал то

Лилия позвонила мне ровно тогда, когда ей стало нужно...

Впрочем, я забегаю вперед, а начинать надо с Андрея, потому что без него ничего бы не случилось.
Андрей – это мой брат, он младше меня на два года. Рыжеватый, коротко стриженный, с привычкой поджимать губы, когда не хочет спорить. Работал в пожарной части, руки у него были такие, что мог починить что угодно: от розетки до мотора. Когда-то мы были очень близки. Но потом он женился…
Лилия была тонкая, гибкая, с гладким пучком на затылке и привычкой хрустеть пальцами под столом, когда нервничала. Рубашка навыпуск, всегда свежая, будто только из упаковки. Голос у нее был певучий, ласковый: «Людочка», «мамочка», «Андрюшенька».
Комплимент

Когда мать сказала, что в мои годы у нее уже была трешка, я чуть не сказанула лишнее...

Но промолчала, потому что тогда еще верила – она не со зла.
Мать приехала ко мне без звонка в воскресенье. Мелкая, жилистая, она стригла свои редкие седые волосы коротко и жестко. Ее звали Роза Тимофеевна, она работала контролером ОТК на заводе до самой пенсии и привыкла моргать часто-часто, когда злилась. Вот и сейчас она стояла в моем коридоре, моргала и оглядывала однушку с таким видом, будто проводила инвентаризацию.

После ужина Леня вошел на кухню и грубо выдал...

– Сделай мне чай.
Не попросил, а именно выдал, без «пожалуйста», без своей обычной кривоватой улыбки. Я удивилась, но промолчала и поставила чайник.
Мы жили в Петрозаводске в панельке. Леня водил автобус, я работала в городском архиве, перекладывала чужие жизни из папки в папку. Жили хорошо, тихо, без громких ссор. По воскресеньям ездили обедать к свекрови Ульяне Борисовне на другой конец города.
В тот вечер после чая без «пожалуйста» я списала все на его усталость. Леня за смену проезжал маршрут по восемь раз, от конечной до конечной, уставал, какое уж тут «пожалуйста».
Но где-то в голове все-равно царапнуло.
***
На следующий день все п

Я поняла, что мой ребенок им не нужен, когда свекровь отдернула руки от моего живота...

будто обожглась...
А ведь все начиналось красиво: свадьба, застолье, тосты про «совет да любовь». Свекровь Лариса Петровна, женщина видная, громкая, привыкшая командовать, обнимала меня крепко и говорила: «Наконец-то у Сашки нормальная жена». Я тогда расплакалась от счастья. Какая же я была глупая.

Когда я нашла дедов рубанок в крапиве у покосившегося крыльца...

руки свело, будто схватилась за раскаленное.
Не от тяжести, от злости застарелой, которую носила в себе столько, что уже забыла, когда она началась.
Деревня Ольховка встретила тишиной. Дедов дом стоял крайним к речке, вернее, то, что от него осталось. Крыша просела, как спина у старой лошади, крыльцо провалилось, в сенях птицы свили гнездо. Крапива по пояс, если бы не яблоня, та дедова, я бы, может, не узнала этот дом.
Мать уехала отсюда, когда у меня еще мужик был. Собрала чемодан, заперла дверь, укатила в город.
– Что мне тут делать одной? – сказала она тогда.
А потом ни разу не приехала. Калитка заросла так, что входа н

– Ты нас бросила, – сказала мать и повесила трубку...

Не дождалась ответа, не выслушала, не выдержала даже паузы. Просто обрубила, как ножом по бечевке. Наталья посмотрела на экран, положила телефон на стол, отодвинула от себя. Экран погас, а мамины слова остались висеть в кухонном воздухе, между чайником и немытой чашкой.
Она сидела одна, в тишине, которая уже давно перестала быть пугающей. Тарелка на столе – одна, чашка – одна, ложка – одна. Так повелось с тех пор, как Света уехала, а до этого – с тех пор, как осталась одна.
Наталья свыклась с одиночеством, как свыкаются со скрипом половиц в старом доме: сначала слышишь, потом перестаешь замечать.
Мать жила в маленьком городке, где жизн

Шпаклевка на стенах еще не высохла, и кухня пахла так, будто в ней никто никогда не готовил...

Людмила сидела на табуретке у окна, грела ладони о чашку. Заварка кончилась еще вчера, и в чашке был просто кипяток, но ладоням было все равно. Лампочка на голом проводе покачивалась от сквозняка, потому что окно закрывалось неплотно, монтажники обещали доделать на следующей неделе.
Обычный вечер. Только на календаре, приколотом к дверному косяку кнопкой, красным кружком была обведена сегодняшняя дата. Кружок нарисовала она сама, еще в январе. Зачем рисовала, если сказала всем, что отмечать не будет?
А ведь сказала. Обзвонила, предупредила. Стройка, мол, денег нет, не до праздников. Голос у нее т

Максим выгружал из машины пакеты с продуктами, а я стояла у окна и смотрела на него через тюль...

Мне семьдесят четыре. Что уж тут, возраст, когда начинаешь считать не вперед, а назад. И вот я стою и думаю, а ведь надо бы рассказать. Не ему, нет. Себе, наверное. Или тем, кто когда-нибудь спросит, почему у меня двое детей, а продукты возит внук.