Геннадий Сосновский

Старика привезли в дом престарелых в сентябре. День был серый, с мелким дождём. Машина — старенький «уазик» с красным крестом на боку — долго тряслась по разбитой дороге, потом свернула к реке, и за деревьями показался длинный деревянный корпус с облупившейся краской. Бывшая сельская больница, переделанная под богадельню. Старика звали Иваном. Иван Степанович Крылов. Восемьдесят шесть лет. Вдовец. Детей нет. Ближайшая родня — племянник из райцентра, который и устроил его сюда. — Ты не обижайся, дядь Вань, — говорил племянник, выгружая чемодан. — У меня там квартира маленькая, Наташка рожать скоро. А тут уход, питание, врачи. Всё по-человечески. Иван не обижался. Он вообще редко обижался. За свою жизнь он научился принимать всё как есть. Война, голод, потеря жены, одиночество. Что ж теперь — под конец жизни характер показывать? Поздно уже. Он молча взял свой чемодан — фанерный, перевязанный бечёвкой, ещё довоенный, — и пошёл к крыльцу. Дом престарелых жил своей тихой, размеренной жизнью

Андрей Ильич хранил тайну сорок два года. Он никому её не рассказывал — ни жене, ни детям. Даже самому себе старался не напоминать. В июне 1982 года он был молодым лейтенантом. Двадцать три года. Всего месяц как из училища. Распределение в военный городок под Хабаровском. Часть небольшая, мотострелковая, все друг друга знают. Он командир взвода. Под началом пятнадцать солдат. Срочники. Пацаны, по сути. Восемнадцать-девятнадцать лет. Андрей Ильич сам ещё мальчишка, но уже с погонами, уже «товарищ лейтенант», уже отвечает за людей. Среди солдат был один — Рябинин Константин. Костя. Из Вологодской области, деревня Глухари, тридцать дворов, школа-семилетка, корова, огород. До армии работал в колхозе, на тракторе. Деревенский парень — светлый, тихий, руки натруженные, глаза голубые, как апрельское небо. Говорил мало. Улыбался редко. Но когда улыбался лицо преображалось, становилось детским, беззащитным. Писал домой каждую неделю. Матери. Она у него болела — сердце, ревматизм, врачи гово

Старая баня стояла на задах огорода, у самого леса. Почерневший сруб, мшистая крыша, дверь перекошена — не закрывается плотно. Уже лет десять ею не пользовались. Новая баня, построенная мужем ещё при его жизни, стояла ближе к дому — с предбанником, с железной печкой, с баком для горячей воды. А эта, старая, так и стояла — памятником прежней жизни. Исчезнувшей. Зинаида Никифоровна, а по-деревенски просто баба Зина, про старую баню и думать забыла. А тут — вспомнила. Диагноз ей поставили месяц назад. В областной онкологической клинике, куда возила дочь-хирург Катерина. Долго не говорили, мялись, но Катя сама всё поняла по снимкам. Вышла с врачом в коридор, вернулась бледная, глаза красные — и Зинаида всё поняла без слов. — Мама, мы будем лечиться. Химиотерапия. Операция. Я договорюсь с лучшими специалистами. В Питер поедем. Зинаида слушала и кивала. А сама смотрела в окно на серое октябрьское небо, на голые ветки берёз, на покосившийся забор. И думала: «Не хочу. Устала. Хватит». Ей было

Варвара пришла домой без шапки, хотя на улице стоял мартовский ветер, который лез под воротник и швырял в лицо мокрый снег. Она молча сняла сапоги, аккуратно поставила их носками к стене и долго возилась с застёжкой на рюкзаке, словно там заело молнию. На кухне уже кипела гречка, а я резал огурцы для салата и думал, что надо бы купить ей новые кеды к апрелю. — Пап, а ты в четверг не ходи в школу, ладно? — спросила она. Я повернулся не сразу. Варя стояла в дверях в тонких колготках, с красными пальцами и мокрыми концами косичек. Обычно она первым делом рассказывала, кто в классе поссорился, кому поставили наклейку за хорошее чтение и почему у физрука снова пропал свисток. В тот день она смотрела на кастрюлю. — На собрание, что ли? — Ну да. Там ничего важного. Мамы сами разберутся. Я усмехнулся, потому что в их классе половину детей воспитывали отцы, бабушки или родители по очереди. Только Варя не улыбнулась. Она взяла со стола хлебную корку, отломила крошечный кусок и положила обратно.