елена михайлова (шишкина)

Я не одна. "Надо жить" глава 3

Воздух в Доме культуры был соткан из запахов: едкий воск плавящихся свечей в дальнем углу, где Люба аккуратно заливала его в консервные банки с фитилями, и всепроникающий, домашний запах свежей выпечки – сегодня кто-то принес ещё тёплый яблочный пирог.
Надежда стояла на пороге зала, чувствуя себя незваным, случайным гостем. В руке она сжимала сумку с деньгами, но сегодня она была здесь не как спонсор. Она пришла сдаться.
Вера, увидев ее, не улыбнулась, не закивала. Она просто отложила пачку детских рисунков и сделала легкий, приглашающий жест рукой.
— Проходи. Место есть.
Никаких вопросов, никакого «ах, вы передумали!». Просто – место есть.
Надежда молча подошла к каркасу сети. Он был похож на гигантскую, примитивную раму для вышивания. Уже на треть его площадь была покрыта причудливой пестрой бахромой из нарезанных лент – зеленых, коричневых, грязно-бежевых. Рядом на стуле лежал странный деревянный инструмент – челнок.
— Садись, — сказала Вера, пододвигая ей табурет. — Нам край сети надо обвязать, чтобы на раме крепко держалась. Попробуй научиться делать узел.
Вера взяла челнок. Движения ее были уверенными, быстрыми.
— Смотри. Пропускаем челнок сверху вниз через ячейку. Потом – петля вокруг рамы. Заводим кончик челнока в образовавшуюся маленькую петельку… и тянем на себя. Туго, но, чтобы не порвать.
Надежда смотрела, пытаясь уловить логику. Но когда Вера передала ей челнок, пальцы будто онемели. Деревяшка выскальзывала, нитка путалась, петля не затягивалась, а расползалась уродливым бантиком. Она стиснула зубы, чувствуя, как по спине бежит знакомый холодок паники – она не справится даже с этим, с простейшим действием.
— Не страшно, — спокойно сказала Вера, забирая у нее челнок. — Это с непривычки. Давай начнем с другого. Нам ленты резать нужно. Много. Метр на пять сантиметров шириной. Вот ножницы, вот рулон ткани. Можешь?
«Могу ли я резать?» Мысль показалась абсурдной. Но она кивнула. Это она умела. Взять, отмерить, разрезать. Монотонное, простое.
Ее посадили за другой стол, рядом с двумя женщинами. Одна, полная, с добрым усталым лицом (Мария, как потом представилась), набивала носки – плотно утрамбовывала в шерстяной носок пачку чая, галеты, маленький фонарик. Другая, худая, с острым взглядом (Галина), шила из трикотажной ткани балаклавы на электрической швейной машинке.
Надежда взяла тяжелые портновские ножницы. Щелк. Полоска ткани отпадала, мягко шурша. Щелк. Еще одна. Ритм установился быстро: протянуть рулон, отмерить по линейке, щелкнуть. Звук был четким, ясным, почти гипнотическим. И с каждым щелчком странное дело происходило в ее голове. Мысли, которые обычно носились бешеным роем – «где он», «что с ним», «а вдруг» – начали утихать. Они не исчезли, просто отступили на задний план, уступив место простейшей задаче: отмерить, разрезать.
Надежда стала слышать разговоры вокруг. Не о высоком, не о страшном.
— Я вчера еще пару носков связала, — сказала Мария, завязывая крепкий узел на мешке с носками. — Пальцы болят, но ничего. Пусть там мальчики наши ноги греют.
— А мой сегодня звонил, — тихо, но с легкой ноткой облегчения сказала женщина помоложе, которая писала письма за соседним столом. — Голос бодрый. Говорит, кормят ничего. Дождь только замучил.
Никто не говорил: «Я боюсь, что он умрет». Говорили: «Пусть ноги греет», «Дождь замучил». Страх здесь, в этом зале, под щелканье ножниц и треск машинки, проходил странную трансформацию. Его не отрицали. Его перерабатывали - в действие, в носки, в строчку письма. В ровную полоску ткани для сети, которая, возможно, укроет кого-то от чужого взгляда.
И тут Надежда услышала тихий, почти шёпот рядом. Мария, полная женщина, что набивала носки, спросила Веру, склонившуюся над столом с бумагами:
— Знаешь, Вера, я бы и не догадалась, что у тебя муж Там, если б Галя не сказала. Как ты держишься? Как на работу ходишь? Ведь сегодня ты и улыбалась, и шутила. Совсем за него не переживаешь?
Вера подняла голову. На лице её, усталом, светилась тёплая улыбка.
— А что рыдать? — спросила она просто. — Ничего плохого не случилось. Пока. И, дай Бог, не случится. Жизнь останавливать и страдать – смысла нет. От этого никому легче не будет. На меня сейчас и дочка с сыном смотрят. Мы друг друга поддерживаем. А спасаюсь работой – приду в клуб, с людьми пообщаюсь, кружок проведу, и на сердце легче. И, конечно, молюсь.
Слово повисло в воздухе, такое знакомое и такое непонятное. Мария и другая женщина, Галина, подвинулись поближе. Надежда тоже замерла, перестав резать ленту. Молиться? Она пробовала. Глотала комок в горле, шептала заученные с детства слова «спаси-сохрани…», но они казались пустыми скорлупками, улетавшими в пустоту, не долетая до того неба, под которым был её сын. В них не было силы. Была лишь механическая, отчаянная попытка что-то сделать.
— Как молюсь я? — Вера сложила руки на столе, и её взгляд стал сосредоточенным, уходящим внутрь. — Вопрос хороший. Тоже раньше не умела, пока однажды матушка из монастыря не научила. Она мне объяснила, что «молитва» — это особое состояние души и духа. Работа. Труд, а не формальность.
Вера говорила тихо, но в тишине зала каждое слово было слышно отчётливо.
— Можно молиться своими словами. Бог нас в любом случае слышит, главное, чтобы слова шли от души. На бегу, в суете — бесполезно. Нужно найти время. Хотя бы несколько минут. Уменьшить звук ума и увеличить громкость сердца. До отказа.
Надежда затаила дыхание. Она чувствовала, как её собственное сердце замирает, пытаясь услышать эту тишину за грохотом собственных мыслей.
— Когда я молюсь за Сашу, — продолжала Вера, и в её голосе появились твёрдые, выверенные ноты, — я сажусь, закрываю глаза. И представляю его. Весь его образ. Обязательно — в здоровом теле, в спокойствии, в добром состоянии духа.
Она прикрыла глаза, уйдя в свои мысли.
— А потом читаю нашу, родовую молитву, что от женщины к женщине передаётся… — И она тихо, почти напевно произнесла: — «Ангел-хранитель, Никола Спаситель, Христос на пути, Пресвятая Богородица. Спаси, сохрани и помоги рабу божьему Александру свершить службу верную в деле ратном. Да хранит Господь Александра. Аминь».
Слова, знакомые до боли, в её устах звучали не как заклинание, а как утверждение.
— Но я не просто слова говорю. Я вижу. Представляю каждого святого. Ангел-хранитель — его огромные белые крылья, которые обнимают Сашу, сберегают. Никола Спаситель стоит сзади, держит за плечи. Христос — впереди, за руку ведёт, путь указывает. А Богородица… она сверху, как огромная белая голубица в светлых одеждах, простёрла покров над всеми. И всё это время я держу в голове образ мужа. Здорового, в полном обмундировании, стоящего прямо. Иногда даже улыбающегося мне. Подмигивающего.
Вера сделала паузу, давая нам понять всю тяжесть этой простой, на первый взгляд, задачи.
— Честно скажу, удержать эту картинку — крайне нелегко. Особенно когда знаешь, где он на самом деле. Иногда в голову лезут другие образы. Что он устал, что падает, что закрывает лицо руками. Может даже… рана привидится. — Голос её дрогнул на миг, но тут же окреп. — И тогда я не паникую. Я начинаю «выправлять» картинку. Визуализирую, как рана затягивается. Как Саша снова встаёт. Как улыбается. А если не получается, начинаю с малого. Просто сижу и дышу. Говорю: «Господи, помоги». И все. Иногда и этого достаточно, чтобы сердце разжалось.
Вот это, девочки, и есть молитвенный труд. Самый тяжёлый. Вытаскивать их оттуда силой мысли и веры. Я читала потом - так любящие жёны мужей своих с войн вытаскивали.
В зале стояла абсолютная тишина. Даже дети за стеной будто притихли.
— Мы с дочкой теперь вместе молимся вечером. Сила общей молитвы — особая. Сын пока стесняется с нами, но я знаю, что он тоже молится, по-своему.
Вера обвела взглядом женщин, застывших с ножницами и нитками в руках.
— И ещё одно, самое важное, — сказала она тихо, но так, что это прозвучало как заповедь. — Творя молитву за своего, не шлите проклятий той стороне. Иначе молитва «схлопнется», обраткой ударит. Потому что там, по ту сторону, такие же матери, такие же жены за своих молятся. Им тоже страшно, им тоже больно. Молиться нужно и за врагов. Не за их злые дела, нет. А за то, чтобы в них проснулся разум, мудрость, чтобы они стали счастливыми. Потому что счастливый человек о плохом не помышляет.
Вера замолчала. Надежда сидела, не двигаясь. В её голове, переполненной хаосом страха и злости, вдруг проступила ясная, как летнее небо, мысль. Она не умела молиться. Не умела «видеть». Но то, что делала Вера, — это был тот же самый труд, что и плетение сети. Превращение беспомощного ужаса в действие. В созидательную, направленную силу в защиту. Даже если эта защита была из ткани веры и силы воображения, которой у неё, Надежды, не было.
Но, глядя на спокойное лицо Веры, она впервые подумала, что, возможно, этому можно научиться. Как завязывать узел. Как сажать цветы. Как жить — когда жить, кажется, невозможно.
В этот момент из основного зала донеслась музыка. Бодрый, знакомый с детства марш. И детские голоса, выкрикивающие в ритм:
— Бескозырка белая, в полоску воротник! Пионеры смелые спросили напрямик…
Люба, оторвавшись от свечей, улыбнулась:
— Репетиция к Девятому мая. Дети танцуют «Бескозырку». Уже почти получается.
Надежда прислушалась. Музыка несла в себе такой заряд простой, ясной, почти советской радости, что это было не стыдно, а… правильно. Она мысленно представила сцену: маленькие мальчики в бескозырках, девочки в юбочках с якорями. И вдруг, поверх этого образа, нахлынуло другое воспоминание. Яркое, как вспышка.
Артем. Первый класс. Утренник на 23 февраля. Он, серьезный, с нарисованными усами, в бумажной бескозырке, которая съезжала набок. Он вышагивал в первой паре и громко, фальшивя в каждой строке, выкрикивал: «Какого парень года, какого парохода? И на каких морях ты побывал моряк?» Она сидела в зале, давила смех, снимала на старенькую «мыльницу». Тогда это был просто смешной, милый момент. Часть нормального детства.
Сейчас этот фрагмент прошлого обжег ее не болью, а чем-то иным. Нежной, щемящей теплотой. Это было доказательство того, что была другая жизнь. И что Артем, тот маленький, нелепый моряк – и есть тот парень, чье фото теперь на стенде. Они связаны. И эта связь – не только боль. Это еще и память о свете. На ее лице, почти неосознанно, дрогнули уголки губ. Не улыбка еще, но ее тень.
— На, Надя, попей чай. Ты теперь с нами.
Перед ней поставили кружку с чаем. Пахло мятой и липой. Люба смотрела на нее своими светлыми, совсем девчоночьими глазами, и в них не было ни капли жалости. Было принятие. Как будто Надежда была здесь всегда.
Надя взяла кружку сделала глоток. Теплота разлилась внутри, совпадая с той странной, новой тишиной в голове.
***
Время потеряло четкие границы. Приходили и уходили женщины, приносили кто коробки с гречкой, кто новые рулоны ткани. Пирог съели, запивая чаем. Стемнело за высокими окнами. Постепенно зал опустел. Ушли Мария с Галиной, забрав свои коробки. Ушла Люба.
Остались только они вдвоем с Верой. Надежда достригла весь рулон. Вера доделывала какую-то бумажную работу за столом. Тишина была не гнетущей, а мирной, уставшей.
— Спасибо за чай. И за всё… — тихо сказала Надежда. Голос звучал сипло от долгого молчания.
— Не за что, — Вера отложила ручку, потянулась. — Ты сегодня много сделала. Целый рулон нарезала. Это немало.
Надежда посмотрела на аккуратную стопку зеленых и коричневых полосок – плод своего сегодняшнего труда. Это было осязаемо. Конкретно.
— Вера… — имя впервые слетело с ее языка. — А у тебя… муж?
Вера не ответила сразу. Она подошла к электрическому чайнику, долила в обе кружки кипятка.
— Да. На фронте. С первых дней. Точнее, не совсем с первых… — она села напротив, обхватив кружку ладонями. — Он у меня в звании лейтенанта в армии был, поэтому его в первых рядах призвали. Ушел по мобилизации.. Первого октября
Она произнесла эту дату с такой четкостью, будто она была выбита у нее на кости.
— Я как раз праздник для пенсионеров вела. Народный костюм, коса, румяна… Частушки пела про урожай и любовь. — Голос ее стал тише, отстраненным. — И тут в кармане вибрирует. Я сначала проигнорировала. Потом – опять. Я вышла за кулисы, ответила. Он говорит: «Вера, меня мобилизуют. Сейчас пришли, повестку вручили. Через два часа на сборный пункт».
Вера замолчала, глядя куда-то в пространство за спиной Надежды. Ее лицо было спокойным, но в глазах стояло знакомое Надежде до боли, выражение – человека, который смотрит в момент, когда земля уходит из-под ног.
— Весь мир просто остановился. Звук из зала – как из-под воды. Я упала на этот старый сундук с реквизитом, который стоит у нас в костюмерной. Обшитый жестью. Такой холодный. И дышать не могла. Просто не могла вдохнуть.
Надежда замерла, не смея пошевелиться. Она видела эту сцену. Ярко, как в кино.
— А потом… потом я вытерла лицо, поправила косу и вышла обратно. К Любе. К нашей Любочке. Она сразу все поняла. Ничего не спросила. Просто подошла, взяла меня за локоть, как будто я заболела. А в зале… там старики сидели. Они увидели, что я вся белая, руки трясутся. И знаешь, что они сделали? Никто не стал кричать: «Что случилось?» Они притихли. А потом одна бабушка, Анфиса Петровна, ей под девяносто, встала и говорит, так тихо-тихо: «Держись, дочка. Всё наладится. Мы через это прошли.» И другие тоже закивали. Молча. Они все… они все понимали. Не словами. Нутром.
Вера выпила чай, поставила кружку со стуком.
— Вот так все и началось. С первого октября. Он ушел, а мы тут остались. Потому что куда идти? Здесь, хоть что-то делать можно.
Она посмотрела прямо на Надежду. Ее взгляд был острым, пронзительным.
— Ты думала, у тебя одной так было? Что ты одна стоишь у военкомата, одна ревешь в подушку, одна смотришь в потолок от бессилия? У всех так, Надя. Абсолютно у всех, кто здесь бывает. У Марии два сына там. У Галины – муж и брат. Мы все тут с разных сторон одного горя. Понимаешь?
Надежда кивнула. Слова Веры не принесли утешения в привычном смысле. Они не говорили «все будет хорошо». Они констатировали жестокий факт: ты не одна в своем аду. Твой личный кошмар – часть общего ландшафта. И от этого почему-то становилось не легче, но… прочнее. Как будто почва под ногами перестала быть зыбкой трясиной.
— Понимаю, — выдохнула она.
— Вот и хорошо, — Вера встала, начала собирать со столов ножницы, остатки ткани. — Завтра приходи. Будем дальше сетку плести. И к 9 мая готовиться. Митинг, концерт… Жизнь, знаешь ли, она не останавливается. Ее нельзя остановить. Она требует действий.
Надежда тоже встала. В груди была странная, непривычная тяжесть. Не та, леденящая тяжесть страха. А другая – как будто она проглотила что-то очень плотное, реальное. Горе других людей. Их стойкость. Их простые, будничные слова. Их «он держится» и «пусть ноги греет».
Надежда вышла на крыльцо. Ночь была теплой, пахло сиренью и влажной землей. В кармане лежал телефон – молчащий, предательский. Но сейчас она не схватилась за него с обычной паникой. Она просто постояла, вдохнула этот майский воздух.
«Я не одна», — подумала она, и мысль эта была тихим, усталым открытием. Пока еще слишком свежим и хрупким, чтобы называть его надеждой. Но это был первый узел. Маленький, корявый, но прочный. Первая точка опоры в бездне.
Продолжение здесь 
Первая глава здесь 
Друзья, это третья глава моей книги "Надо жить". Все публикованные главы смотрите здесь 
Как прочитать и купить мои книги смотрите здесь