Ольга Харина

Было им по восемнадцать. Сидели на берегу реки, свесив босые ноги с деревянных мостков, и спорили. Солнце садилось за еловый гребень, вода текла медленная, тёмная, пахло сеном и нагретой за день травой. По небу тянулись розовые полосы. И три девчонки, три подружки — Вера, Надя и Люба — спорили о том, за кого выходить замуж. — За богатого, — сказала Вера. — Деньги — это всё. У кого деньги, тот и хозяин жизни. Будут деньги — будет всё остальное. И оденешься, и обуешься, и в городе квартиру купишь. А без денег — что? Всю жизнь корячиться на огороде да считать копейки до зарплаты. — За красивого, — сказала Надя. — Чтобы дух захватывало. Чтобы сердце замирало, когда он в дом входит. Чтобы все подруги от зависти сохли. А деньги... с красивым и без денег рай. Будешь просыпаться утром, на него смотреть — и уже счастлива. А с богатым, да нелюбимым — что? Как в тюрьме с золотой решёткой. А третья, Люба, помолчала. Потом сказала: — За надёжного. Чтобы не пил, не гулял, не бил. Чтобы работал. Чтоб

— Вера, я никуда от тебя не ухожу, — Виктор поставил чашку на стол так аккуратно, будто боялся разбудить кого-то спящего. — Просто теперь у меня будет ещё один дом. Там. А здесь — всё как раньше. Ты же моя семья. Вера смотрела на его руки. Крупные, знакомые до последней складочки руки, которые девятнадцать лет застёгивали ей молнию на платье, когда она не могла дотянуться. Руки, которые теперь качали чужого младенца. — Ещё один дом, — повторила она медленно, словно пробуя слова на вкус. — А я, значит, буду ждать тебя по чётным? — Не надо так. Я тебя не бросаю. Я вас обеих... — Обеих, — перебила Вера и вдруг рассмеялась. Смех вышел чужой, звенящий, как треснувшее стекло. — Витя, мне пятьдесят один год. Я не «обеих». Я жена. Была. Она встала, прошла в спальню и сняла с антресолей его чемодан. Тот самый, с которым они летали в Прагу на её юбилей. Руки не дрожали. Это потом, ночью, её будет колотить так, что зуб на зуб не попадёт. А сейчас она складывала его рубашки ровными стопками и дум

Егора Савельевича в деревне знали все. И любили — по-своему, по-деревенски. За удаль. За широту. За то, что на гармошке играл так, что ноги сами в пляс шли. За то, что любую работу мог сделать — и дом срубить, и печь сложить, и трактор перебрать. Золотые руки. И улыбка — белозубая, широкая, подкупающая. Одно плохо — бабник. Это за ним водилось смолоду. Ещё до женитьбы по деревне слухи ходили — то одну проводил до калитки, то с другой на сеновале видели. Ему говорили: «Егор, остепенись. Женись — и живи по-человечески». Он отмахивался, смеялся: «Успею. Жизнь одна — чего ж её в узде держать?» А женился всё-таки. На Клаве. Клава была не то чтоб красавица. Невысокая, ладная, с тихим голосом и глазами цвета осеннего неба. Работала дояркой, потом — телятницей. Руки у неё были натруженные, в трещинах от воды и холода, но сама она была мягкая, тёплая, уютная — как печка в зимний вечер. Егор её выбрал не по любви — по расчёту. Нужна была хозяйка в дом. А Клава любила. Так любила, что век бы смот

Анна узнала об этом в четверг. Четверг был днём пенсий и пособий — почтальонша, тётя Клава, обходила деревню с толстой сумкой через плечо. Она остановилась у калитки, окликнула Анну и, пока та расписывалась в ведомости, вдруг сказала — без всякого умысла, просто по-бабьи, к слову: — Я твоего-то Сергея Петровича вчера в Койгородке видела. С женщиной шёл. Красивая такая, высокая. И двое ребятишек с ними. Мальчик прям на него похож — вылитый. Анна замерла. Ручка зависла над бумагой. — В Койгородке? — переспросила она. — А что ему там делать? — Так я и думала — может, родня какая? — тётя Клава уже поняла, что сболтнула лишнего, и теперь пыталась вырулить. — Может, сестра троюродная? Я ж не знаю. Я просто видела. Извини, Нюра. Я думала — ты в курсе... — Я в курсе, — сказала Анна ровным голосом. — Конечно, в курсе. Спасибо, тётя Клава. И расписалась. И проводила почтальоншу. И закрыла калитку. А потом пошла в дом. Села на стул. Положила руки на колени. И просидела так до темноты. Она не крич